Игры Ариев. Книга шестая

Глава 9 Грязные тайны

Кабинет Апостольного князя Псковского стоило разгромить уже только для того, чтобы ничего не напоминало о старом владельце. Я довершил начатое во время боя с Волховским в тот же вечер, и сделал это не из каприза или мальчишеского желания что-то сломать. Мне было нужно уничтожить вещественные напоминания о человеке, который уничтожил мою семью, который хладнокровно вырезал всех, кого я любил, а затем имел наглость называть меня своим сыном.

Кабинет преобразился до неузнаваемости. Вместо старой рухляди появилась современная мебель. Широкий стол из светлого дерева, лаконичный и функциональный, без излишней вычурности. Удобные кресла для посетителей, обитые черной кожей. Книжные шкафы со стеклянными дверцами, за которыми стояли не древние фолианты, а современные справочники и документы, отпечатанные типографским способом.

На пол постелили новые ковры — практичные, заглушающие звук шагов. Они были темно-серыми, с серебряным геометрическим узором, а не с неизменной весельной ладьей, плывущей по волнам. С потолка лился электрический свет, холодный и яркий, не оставляющий теней.

Я оставил лишь старое кресло — то самое, в котором сидели поколения Псковских князей до меня. Оставил не из сентиментальности и не из уважения к традициям — скорее как напоминание самому себе. Я дал себе зарок заменить его лишь тогда, когда почувствую, что реальная власть в княжестве полностью сосредоточена в моих руках.

Сидя в кресле, принадлежавшем человеку, которого я ненавидел всей душой, я буду помнить, что не все еще закончено. Что впереди — долгий путь. Что власть, доставшуюся такой дорогой ценой, еще предстоит укрепить, защитить и приумножить.

Я посмотрел на ярко освещенное лицо сидящего передо мной Ивана Федоровича Козельского и осознал, что в ярком электрическом свете он выглядит гораздо старше своих семидесяти трех лет.

Морщины на его лице казались глубже, чем при свечах, а пигментные пятна на висках и лбу проступили отчетливее. Седые волосы, аккуратно зачесанные назад, отливали не благородным серебром, а тусклой желтизной. Глаза за стеклами очков в тонкой металлической оправе казались блеклыми и выцветшими, словно из них вместе с годами вытекла сама жизнь.

Старик держался прямо. Его спина не сгибалась под тяжестью прожитых лет, плечи были развернуты, а руки — сложены на коленях с достоинством опытного царедворца, привыкшего часами ждать аудиенции у высокопоставленных особ.

Козельский не был красив даже в молодости. Узкое, вытянутое лицо с длинным носом и тонкими бескровными губами. Подбородок, уходящий в дряблую шею. Уши — большие, оттопыренные, с мясистыми мочками. Но в нем проявлялась особая порода, которую невозможно ни купить, ни подделать — порода человека, всю жизнь купавшегося во власти, испившего ее яд и выжившего.

— Я изучил записи Веславы, которые вы любезно мне передали, — начал я, перебирая на столе стопку ровно исписанных листов.

Почерк моей покойной жены был мелким и аккуратным, почти каллиграфическим — почерком человека, привыкшего к систематической работе с документами. Она вела эти записи в течение месяца, фиксируя каждый аспект управления княжеством, каждую значимую финансовую операцию, каждое кадровое решение. И чем глубже я погружался в них, тем яснее понимал, насколько сложным и запутанным был механизм власти, который мне предстояло себе подчинить.

— Записи оказались весьма познавательны, — продолжил я, откладывая бумаги в сторону. — И благодаря им я понял, что ошибался по поводу должности, которую вы занимали при моем…

Я поморщился, потому что едва не сказал «при моем отце». Фраза застряла в горле, словно горький ком желчи. Игорь Псковский не был мне отцом — был лишь тем, кто когда-то оплодотворил мою мать. Биологическим источником половины моих генов, не более того. Настоящим отцом я по-прежнему считал князя Изборского — человека, который меня вырастил, который учил держать меч и ездить верхом, который читал мне сказки на ночь и утирал слезы после бесконечных тренировочных боев.

— Вы были правой рукой Апостольного князя и фактически управляли администрацией княжества⁈ — торопливо закончил я.

Козельский выдержал мой взгляд. Его бледные веки за стеклами очков не дрогнули, губы не шелохнулись.

— Все так, мой князь, — старик уверенно кивнул. — Я служил Роду Псковских всю свою сознательную жизнь. Пятьдесят четыре года при дворе, если быть точным. Начинал мелким писцом в канцелярии при деде нынешнего… Простите, при деде покойного князя. Дослужился до управляющего при его отце. А при Игоре Владимировиче стал его правой рукой.

Он замолчал, ожидая моих следующих вопросов. В этом молчании не было ни подобострастия, ни вызова — лишь терпеливое ожидание. Козельский явно привык к такой манере общения с князьями: отвечать только на заданные вопросы, не болтать лишнего и держать язык за зубами. Ценное качество для человека его положения.

Я поднялся из скрипучего кресла и подошел к окну. За толстым стеклом открывался вид на внутренний двор Кремля — заснеженный, пустынный, освещенный лишь редкими фонарями.

— Давайте очертим круг ваших текущих обязанностей, — сказал я, не оборачиваясь. — Чтобы я понимал, кому отдавать приказы и кто будет нести ответственность за их исполнение.

Я услышал, как Козельский пошевелился в кресле — едва уловимое шуршание ткани о кожу.

— Мне подчиняются все гражданские службы княжества, — ответил он после недолгого раздумья. — Казначейство, суды, почта, дорожные службы, городские управы, сборщики податей и прочие. Все чиновники, от самого мелкого писца до городских голов, получают жалованье из моих рук и отчитываются передо мной. Военные, за исключением Императорской гвардии, всегда подчинялись только лично Апостольному князю.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Учитывая, что вы только приступили к управлению княжеством, — продолжил он тише и осторожнее, — я взял на себя смелость временно взять под контроль и их. Командиры дружины, начальники застав, коменданты крепостей — все они сейчас докладывают мне о состоянии дел и получают от меня приказы о распределении ресурсов и ротации личного состава.

Я резко обернулся. Козельский сидел неподвижно, но я заметил, как напряглись мышцы его шеи, как чуть сузились глаза за стеклами очков. Он ожидал вспышки моего гнева — и готовился ее принять.

— Иван Федорович, — спокойно произнес я, — я ценю любое проявление инициативы. Более того, я понимаю, что вы действовали из лучших побуждений, стараясь сохранить управляемость княжества в переходный период.

Я сделал паузу, глядя в глаза старику. Он не отводил взгляда, и в них мелькнуло что-то похожее на облегчение.

— Впредь прошу согласовывать такие действия со мной, — закончил я, позволив голосу стать тверже. — Военные силы княжества — слишком важный инструмент, чтобы им распоряжался кто-либо, кроме апостольного князя. Даже временно. Даже с самыми благими намерениями.

Козельский покорно склонил голову.

— Я понял, князь. Прошу прощения за самоуправство. Этого больше не повторится.

— Организуйте мне встречу с назначенным Императором воеводой, — распорядился я, возвращаясь к столу. — Хочу лично оценить состояние гарнизона и познакомиться с командирами.

— Будет исполнено, князь. Могу устроить аудиенцию завтра после полудня, если это вас устроит.

Я кивнул и опустился в скрипучее кресло.

— Итак, — произнес я, сложив руки на столе, — фактически вся власть в Псковском княжестве принадлежит вам?

Вопрос был провокационным. Любой другой на месте Козельского начал бы оправдываться, юлить и изворачиваться. Но старый царедворец излучал абсолютное спокойствие и даже позволил себе едва заметную улыбку.

— Власть принадлежит вам, мой князь, — невозмутимо возразил он. — Я лишь инструмент. Надежный проводник вашей воли, не более того. Каждое мое решение озвучивалось от имени Апостольного князя и во исполнение его распоряжений. Теперь — от вашего имени и во исполнение ваших распоряжений.

Хороший ответ, правильный. Слова опытного царедворца, который понимает, что власть — это не только возможность отдавать приказы, но и ответственность за их последствия. Козельский умело перекладывал эту ответственность на князей, сохраняя за собой реальные рычаги управления.

— А чем занимается тиун и его многочисленные подчиненные? — спросил я, меняя тему на менее скользкую.

По записям Веславы выходило, что тиун — официальный глава княжеской администрации — был не более чем декоративной фигурой. Человеком, который подписывал бумаги и произносил речи на официальных церемониях. Но мне хотелось услышать это от самого Козельского.

— Выполняют мои распоряжения, — ответил старик, и на сей раз позволил себе улыбнуться чуть шире. — Точнее, ваши приказы, транслированные мной, — поправился он, склонив голову. — Тиун — достойный человек, исполнительный и преданный. Но он не обременен излишней инициативностью.

Я хмыкнул. Козельский не скрывал цинизма, но это был здоровый, практичный цинизм человека, много лет варившегося в котле придворных интриг. Он не пытался казаться лучше, чем был, не прятался за красивыми словами. И это вызывало определенное уважение.

— Вече, нужно полагать, тоже в ваших руках? — задал я следующий вопрос, хотя уже знал ответ.

Народное собрание Пскова — древний институт, уходящий корнями во времена, когда князей выбирали криком, а не наследовали престол по праву крови. Формально Вече сохраняло немалые полномочия: утверждало важнейшие законы, одобряло военные походы, могло даже изгнать неугодного князя. На практике…

— Да, все под нашим контролем, князь, — подтвердил Козельский, выделив слово «нашим». — Вам не о чем беспокоиться. После убийства князя Коложского мы сможем провести практически любое решение. Вече напугано. Народные представители наслышаны, как вы расправились с одним из сильнейших ариев княжества, и теперь дважды подумают, прежде чем перечить вашей воле.

Козельский полностью подтвердил выводы Веславы — от личности Псковского князя в гражданских делах не зависело почти ничего. Машина управления работала сама по себе, приводимая в движение незримыми шестеренками чиновничьего аппарата. Князь был нужен лишь как символ, как лицо, как точка приложения народного гнева или восхищения.

«Почти ничего», — мысленно возразил бы я Веславе, будь она жива. Князь мог начать войну или заключить мир. Мог казнить или миловать. Мог поднять подати до небес или обрушить их в пропасть. В критические моменты именно воля правителя определяла судьбу княжества, а вовсе не скрипучий механизм бюрократии.

— Перейдем к финансам, — сказал я, пододвигая к себе толстую папку с отчетами.

Козельский напрягся — едва заметно, но я уловил это движение. Его плечи чуть приподнялись, пальцы сжались крепче. Финансы были больной темой, и старик это понимал.

— Я изучил финансовые отчеты за последние годы, — продолжил я, раскрывая папку и перелистывая страницы. — Столбцы цифр, графики, диаграммы. Все очень красиво оформлено, Иван Федорович. Очень профессионально.

Я поднял взгляд на старика.

— Долг княжества перед Имперским банком стремительно растет⁈

— Да, князь, — Козельский кивнул. — Собираемых податей не хватает. Расходы на содержание дружины, на ремонт укреплений, на выплаты Империи, на содержание двора… Все это существенно превышает наши доходы. Мы закрываем дыру в бюджете с помощью займов. Каждый год занимаем все больше, чтобы погасить проценты по прошлым займам и покрыть текущие траты.

— А вместе с долгом растет наша зависимость от Новгородских, — закончил я за него.

Это была простая математика. Имперский банк контролировался столицей. Чем больше мы занимали, тем крепче становились невидимые цепи, привязывающие Псков к Новгороду. В какой-то момент долг станет настолько большим, что мы не сможем платить проценты, и тогда даже мнимая независимость княжества будет потеряна.

— Боюсь, что да, князь, — подтвердил Козельский со вздохом. — Это неудобная правда, о которой при дворе предпочитают не говорить вслух. Покойный князь… — старик осекся, вспомнив о моем отношении к любым упоминаниям Игоря Псковского. — Прошу прощения. Ваш предшественник избегал серьезного обсуждения финансовых проблем.

— А остальные апостольные княжества? — спросил я. — Они в такой же ситуации?

— В такой же, — подтвердил старик. — Или близкой к ней. Некоторые княжества справляются лучше, некоторые хуже. Но общая тенденция везде одна — расходы растут, доходы падают, долги накапливаются.

Он снял очки, протер стекла носовым платком и водрузил обратно на нос — машинальный жест, дающий время подобрать нужные слова и тон.

— Но это не самая большая беда, князь. Каждый год как в нашем княжестве, так и во всей Империи рождается все меньше и безруней, и рунников, — произнес Козельский медленно, словно озвучивая приговор. — Население сокращается. Деревни пустеют. Города не растут. Молодежь либо гибнет на Играх Ариев, либо уходит служить в Новгород, где больше возможностей.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Подати сокращаются, князь. Меньше людей — меньше налогов. А содержание сильной княжеской дружины для борьбы с Тварями требует все больше золота. Самые сильные рунники уходят в Императорскую гвардию — там лучше платят, там больше почета. Мы остаемся с теми, кто послабее, с теми, кого имперцы не пожелали взять в свои ряды. А когда мы привлекаем Императорскую гвардию для закрытия Прорывов, Империя выставляет головокружительные счета за оказанную помощь. Мы платим. Влезаем в новые долги, чтобы заплатить. Берем новые займы, чтобы погасить старые…

— Замкнутый круг, — сказал я и с тоской посмотрел за окно.

За окном начиналась метель, и снежинки напоминали белых мотыльков, слепо танцующих в темноте.

Мне отчаянно не хватало знаний, опыта, а главное — желания заниматься скучным администрированием. На Играх Ариев я осознал, что призван быть воином, а не чиновником, и хотел бы сражаться, а не сидеть за столом, перебирая пыльные бумаги и выслушивая отчеты о податях. На Играх Ариев все было проще: вот враг, вот меч, вот цель. Убей или умри. Никаких бюджетов, никаких займов, никаких «замкнутых кругов».

Со временем мы с Веславой могли бы стать идеальной парой правителей — она занималась бы светскими вопросами, финансами и администрацией, а я — политическими и военными. Но Веславы больше не было, и мне предстояло справляться одному.

— Я не особо силен в экономике, — признался я, поворачиваясь к Козельскому. — Какое решение видите вы?

Задавая этот вопрос, я лукавил. Я потратил на изучение состояния экономики Псковского княжества почти сутки, отказавшись от ночи с Ладой. Записи Веславы и комментарии младшего Волховского мне очень помогли — они были подробными, толковыми, с цифрами и выводами. К утру я понимал финансовое положение княжества прекрасно, но хотел проверить Козельского. Понять, будет он честен со мной или начнет юлить, приукрашивать ситуацию и прятать неудобную правду за красивыми словами.

— Великий Олег был мудр, — начал старик после недолгого раздумья. — Он ввел законы, благодаря которым Империя существует уже несколько столетий и будет существовать еще много веков.

Козельский сложил руки на груди, неосознанно приняв позу учителя, готовящегося объяснять очевидные истины юному, неискушенному ученику.

— На плечах безруней лежат все хозяйственные дела: они пашут землю, куют железо, торгуют, строят дома и дороги. Арии же занимаются охраной безруней от Тварей и получают от них за это плату в виде податей. Это — основа нашего мира, князь, вы знаете это со школы. Фундамент, на котором стоит все остальное. Фиксированный процент от собранных податей уходит в Имперскую казну — на содержание Императорского двора, Гвардии, центральных учреждений. Все остальное остается в Апостольных княжествах на их нужды. По сути, мир безруней и мир рунников существуют параллельно, соприкасаясь лишь по касательной. Безруни платят подати, рунники их защищают. Простая схема, работающая веками…

— Иван Федорович, — перебил я его, не в силах слушать эту лекцию дальше, — давайте ближе к делу. История Империи мне известна.

Козельский осекся на полуслове. Его губы сжались в тонкую линию — старик явно не привык, чтобы его перебивали юнцы, вроде меня, даже с десятком рун на запястье.

— В бюджете финансовая дыра, — продолжил я за него. — Мы погружаемся в нее все глубже и глубже, как в топкое болото. Наши долги Имперскому банку каждый год растут. Это я понял. Вопрос: что делать?

Козельский помолчал, переваривая мою резкость. Затем медленно кивнул.

— Да, князь, — сказал он тише, без прежнего менторского тона. — Чтобы изменить ситуацию, нужно либо собирать больше податей, либо меньше тратить. Третьего не дано.

Я едва сдержался от обидной шутки по поводу очевидности сказанного. Это было ясно даже деревенскому старосте, ясно даже школьнику, которым я был еще год назад, но ядовитый сарказм сейчас был бы неуместен — Козельский искренне старался быть полезным.

Этим вопросом Веслава занималась довольно плотно. Судя по ее записям, она довольно сильно урезала расходы княжеского двора — сократила штат прислуги, отменила несколько ежегодных праздников и уменьшила жалованье чиновникам среднего звена, но проблему это не решило, а лишь отсрочило неизбежное.

— Почему процент податей, который мы оставляем нашим зависимым княжествам, столь сильно разнится? — спросил я, переходя к вопросу, который интересовал меня больше всего.

— Потому что Игорь Владимирович поощрял лояльных князей и снижал подати для них, — ответил Козельский после короткой паузы.

Он произнес имя покойного князя осторожно, почти шепотом, словно боялся разбудить во мне спящего зверя. Я молча кивнул, давая понять, что готов слушать дальше.

— Такой была его политика с первых дней правления, — продолжил старик. — Те, кто выказывал преданность, получали послабления. Те, кто проявлял строптивость — наказывались повышением податей. Со временем это привело к значительной разнице в налоговой нагрузке между разными княжествами.

Разделяй и властвуй. Классика жанра.

Я вспомнил советы старого Волховского, данные мне несколько дней назад во время нашей прогулки по заснеженному парку. Он говорил о том же. Неравные подати как раз создавали ситуацию, которая заставляла князей и княгинь биться за расположение Апостольного князя. Те, кто платил меньше, боялись потерять привилегии. Те, кто платил больше — ненавидели счастливчиков и мечтали занять их место.

Эффективная система. Жестокая, но эффективная.

Проблема была в том, что я не хотел править так, как правил Игорь Псковский. Не хотел строить свою власть на страхе, подкупе и интригах. Не хотел превращать своих вассалов в свору голодных псов, готовых перегрызть друг другу глотки за кость с княжеского стола, а в конечном итоге сожрать и меня при первом же удобном случае.

— Я хочу получить лояльность и поддержку всех княжеств без исключения, — сказал я твердо. — А для этого они должны быть равны передо мной.

Козельский вскинул голову. В его выцветших глазах мелькнуло удивление, а затем опасение.

— Князь, — произнес он осторожно, — если мы установим единые подати для всех, то разрушим сложившийся порядок вещей, который складывался десятилетиями. Порядок, к которому все привыкли.

Он подался вперед, и его голос зазвучал настойчивее.

— Мы восстановим против себя шестерых сильнейших князей, чье расположение было куплено так дорого. Они привыкли платить меньше других, считают свои привилегии заслуженными и не простят вам того, что их лишились!

Веслава занималась этим вопросом, я знал это по ее записям. Она подсчитала, что выравнивание податей позволит сбалансировать казну и удвоить княжескую дружину. Цифры были убедительными, выкладки — безупречными.

Веслава не решилась именно потому, что побоялась нарушить сложившееся равновесие, побоялась уничтожить семена неравенства, посеянные ее свекром и так тщательно взращиваемые много лет.

Я молчал, глядя на Козельского. Старик ждал моего ответа, нервно потирая сухие ладони.

— Подготовьте указ о выравнивании уровня податей с дохода княжеств, — распорядился я и передал старику несколько листов бумаги с расчетами, которые сделал ночью. — Оглашу его на предстоящей встрече с тиуном. Там будут присутствовать представители всех зависимых княжеств, верно?

Козельский открыл было рот, чтобы возразить, но я прервал его энергичным жестом руки.

— Мы не просто выровняем процент дани, которую взимаем с князей, — пояснил я, позволив себе улыбнуться. — Мы сократим ее на одну десятую и тем самым купим лояльность большинства!

Я повторил еще раз по слогам, чтобы до старика дошел смысл моих слов.

— Боль-шинст-ва, Иван Федорович, а не шестерки самых пронырливых!

Козельский замер с открытым ртом. Его глаза расширились, и глубокие морщины на лбу собрались в гармошку. Он явно не ожидал такого поворота.

— Это нестандартное решение, — произнес он наконец.

— Именно поэтому и принимаю его, — кивнул я.

Логика была простой. Сейчас большинство князей платили повышенные подати и ненавидели меньшинство привилегированных. Если я просто выровняю ставки — привилегированные взбунтуются, а большинство не испытает благодарности, потому что для них ничего особо не изменится.

Если я одновременно снижу общую ставку податей, то большинство окажется в выигрыше и встанут на мою сторону, а меньшинство… Что ж, шестеро обиженных князей против семнадцати довольных — это соотношение, с которым можно работать.

— Князья ненавидели Псковского, — добавил я. — Все они. И те, кто платил много, и те, кто платил мало. Первые — за жадность. Вторые — за унижение, которому подвергались ради сохранения привилегий. Я не хочу, чтобы меня ненавидели. Я хочу, чтобы мне служили. А для этого нужно дать людям повод меня уважать.

Козельский смотрел на меня долго — несколько бесконечных секунд.

— Я подготовлю указ, — сказал он. — К завтрашнему утру он будет у вас на столе.

Я выждал несколько секунд, затем откинулся на спинку скрипучего кресла и перешел к теме, ради которой и затеял этот разговор.

— Финансовые и административные вопросы обсудим подробнее перед встречей с тиуном, — произнес я вкрадчивым тоном. — А сейчас давайте поговорим о другом.

Я внимательно посмотрел в глаза старику. Козельский напрягся — едва заметно, но я уловил это. Его плечи чуть приподнялись, пальцы нервно прижались к коленям, а носогубные складки стали глубже.

— Как сын Псковского, Всеволод, получил руну, не побывав на Играх Ариев?

— Боюсь, что ответ может вам не понравиться, — тихо ответил Козельский.

Он опустил взгляд на полированную столешницу моего нового стола. Отражение старика в лакированной поверхности было искаженным и размытым — как и правда, которую он собирался мне рассказать.

— Так давайте это проверим! — потребовал я.

Козельский молчал довольно долго. Я видел, как он борется с собой, как взвешивает слова, как решает, какую часть правды можно выдать, а какую — оставить при себе. Старый царедворец привык хранить секреты — это стало неотъемлемой частью его натуры.

— У нас есть надежный канал доставки Тварей с запада, — наконец произнес Козельский.

Его голос звучал глухо, словно доносился из глубокого колодца. Старик не смотрел на меня — его взгляд был прикован к столу

— Продолжайте, — сказал я ровным голосом.

Козельский тяжело вздохнул, поднял голову и посмотрел мне в глаза — впервые за эти несколько минут.

— Контрабандисты переправляют Тварей в Псков. За большие деньги, разумеется. Очень большие. Но для княжеского дома это посильная трата.

— Понимаю, — кивнул я. — Но убийства Твари для получения руны недостаточно, господин Козельский. Вы это знаете не хуже меня.

Это была азбучная истина, известная каждому арию с детства. Чтобы получить руну, недостаточно убить Тварь. Необходимо собственноручно убить ария. Как минимум — одного.

— Есть еще приговоренные к смерти арии и бастарды, — немного помолчав, ответил Козельский, и его голос прозвучал еще тише, почти неслышно. — Их всегда казнил лично князь или его приближенные. Это традиция, которой следует множество поколений Псковских…

Я удовлетворенно откинулся на мягкую спинку кресла и улыбнулся. Что-то подобное я услышать и ожидал. Записи Веславы намекали на существование «альтернативного способа» получения рун, но деталей не содержали. Теперь картина сложилась полностью.

— У вас в загашнике еще много тайн, о которых мне следует знать? — спросил я, усмехнувшись.

Козельский поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение — он явно ожидал бурной реакции на свои откровения.

— Немало, — признал старик. — Я служу этому дому пятьдесят четыре года, князь. За это время через мои руки прошло столько секретов, что из них можно составить целую библиотеку.

Он помолчал, собираясь с духом.

— Некоторые из этих секретов опасны. Настолько опасны, что их раскрытие может стоить головы и мне, и вам…

— Так выкладывайте же их все! — приказал я.