Игры Ариев. Книга шестая

Глава 2 Иллюзия выбора

Я смотрел в иллюминатор вертолета, наблюдая, как под нами проплывают бескрайние леса, укутанные белым покрывалом первого снега, и гадал о причине моего задержания. Все мои попытки заговорить Волховский оставлял без внимания — старик сидел с закрытыми глазами, погруженный в себя, и лишь изредка шевелил губами, словно беззвучно читал какую-то молитву или заклинание. После третьей безуспешной попытки я замолчал и отвернулся к окну, решив не испытывать терпение членов Совета.

Довольно быстро я пришел к выводу, что гадать о причине моего ареста — точнее, задержания, как выразился старик — было бессмысленно. Наверняка это не было связано с казнью князя Псковского: с того момента прошел почти месяц, и если бы меня хотели покарать за отцеубийство, давно бы это сделали. Другой вины на мне не было, ибо убийства, совершенные участниками Игр Ариев закон не нарушали.

Я украдкой покосился на троих стариков, сидящих позади меня. Их лица — морщинистые, желтоватые, похожие на посмертные маски — не выражали ничего. Ни любопытства, ни враждебности, ни даже скуки. Они были похожи на три каменных изваяния, случайно оказавшиеся в одном вертолете со мной.

Вертолет начал снижение. Подаренное Императором поместье находилось недалеко от Полигона — всего полчаса лета. Идеальное место, чтобы совмещать личную жизнь и служение Империи в качестве наставника на Играх Ариев. Оно было похоже на большой заброшенный парк, окруженный высокой каменной стеной. Древняя кладка из серого гранита, потемневшая от времени и непогоды, выглядела неприступной даже с высоты птичьего полета. Местами стена заросла плющом, чьи бурые лозы цеплялись за камни мертвой хваткой, словно не желая отпускать свою добычу даже зимой.

В центре парка, на большой поляне, возвышалась каменная Крепость. Размерами она уступала тем, что были выстроены на Полигоне, но архитектура была до боли знакомой: наполненный водой ров, уже подернувшейся тонкой корочкой льда; массивные стены с узкими бойницами, из которых могли бы вести огонь лучники или арбалетчики; и башня со звонницей, возвышающаяся на добрый десяток метров над стенами. Ее силуэт четко вырисовывался на фоне бледного утреннего неба, словно перст, указующий в небеса.

Вертолет приземлился прямо перед широко распахнутыми Крепости, подняв тучу снега и опавших листьев. Лопасти продолжали вращаться, постепенно замедляясь, и их монотонный гул заполнял все пространство, отражаясь от каменных стен многократным эхом. Чуть поодаль стояло еще четыре таких же машины: их моторы были заглушены.

Мы спустились по откидному трапу на вымощенную камнями дорогу. Холодный воздух ударил в лицо, обжигая кожу и заставляя глаза слезиться. Я глубоко вдохнул, наполняя легкие морозной свежестью, и на мгновение закрыл глаза. Древняя брусчатка была покрыта тонким слоем инея, который похрустывал под ногами с каждым шагом.

Волховский шел впереди, опираясь на свою неизменную трость с серебряным набалдашником в виде волчьей головы. Я следовал за ним на расстоянии нескольких шагов, а еще трое стариков — за моей спиной. Оставалось лишь гадать, почему меня сопровождали всесильные члены Совета. В рунных наручниках я не мог использовать Рунную Силу и был не опаснее ария без единой руны на запястье — каким был еще полгода назад, в прошлой жизни, которая теперь казалась далеким, почти забытым сном.

Мы прошли по мосту над рвом, и миновали небольшой двор, который был пуст и безлюден. Ни стражников, ни слуг, ни даже собак — только тишина и холод, пропитавшие это место насквозь. Каменные плиты двора были покрыты мхом и лишайником, между ними пробивались чахлые травинки, успевшие засохнуть еще до прихода зимы.

Мы вошли в башню, и я невольно остановился на пороге, пораженный увиденным. Снаружи Крепость выглядела заброшенной и неопрятной, но внутри она была отремонтирована по последней моде и мало отличалась от убранства моего сожженного дома в Изборске — того самого дома, который князь Псковский превратил в пылающий погребальный костер для моей семьи.

Мраморные полы блестели, отполированные до зеркального блеска. Оштукатуренные стены были выкрашены в теплые кремовые тона, а деревянные панели из темного дуба покрывали их до середины высоты, создавая атмосферу старинного, благородного уюта. Бронзовые светильники, закрепленные над панелями, отбрасывали мягкий, теплый свет, разгоняя тени, собравшиеся по углам.

На стенах висело множество портретов — старинные картины в тяжелых позолоченных рамах, изображавшие каких-то давно забытых людей. Благородные лица, надменные взгляды, дорогие одежды и богатое оружие. Наши героические предки, чьи имена затерялись в глубине веков, чьи подвиги превратились в легенды, а затем и вовсе были забыты.

Резная антикварная мебель занимала каждый свободный уголок: кресла с гнутыми ножками, столики с каменной инкрустацией, шкафы с резными дверцами. Ковры ручной работы устилали пол, заглушая звук шагов и добавляя помещению еще больше роскоши. Всевозможные статуи и статуэтки стояли на каждой горизонтальной поверхности — мраморные боги, бронзовые воины, фарфоровые пастушки.

А над камином, большим и явно действующим, судя по остаткам пепла в очаге, было развешано старинное оружие: мечи с потемневшими от времени клинками, копья с зазубренными наконечниками, древние ружья с кремневыми замками и даже пистоли. Оружие воинов прошлого, которые защищали эти стены от Тварей и людей.

Вся обстановка была явно аутентичной — не современная подделка, а настоящие, подлинные вещи, пережившие века. Крепость исстари была боевым форпостом на границе с землями, на которых господствовали Твари. Здесь жили и умирали воины, защищавшие империю от порождений тьмы. Теперь эта древняя цитадель принадлежала мне.

— Следуй за мной, князь, — наконец заговорил со мной Волховский, прервав затянувшееся молчание.

Его голос прозвучал сухо и официально, без малейшего намека на эмоции. Старик не дождался ответа и шагнул к лестнице, ведущей на верхние этажи башни. Его трость ритмично постукивала по мраморным ступеням, отмеряя каждый шаг с точностью метронома.

Я последовал за ним, ощущая присутствие троих стариков за спиной. Они не отставали ни на шаг, их выцветшие глаза буравили мой затылок, а дыхание было беззвучным, словно они вообще не нуждались в воздухе.

Мы поднимались в молчании, и с каждым пролетом давление ауры высокорунника, которое я ощутил еще на подходе к башне, усиливалось. Невидимая сила давила на плечи, сжимала виски и заставляла сердце биться чаще. Мои десять рун реагировали на эту мощь, пульсируя под кожей в унисон с чужой энергией.

В отличие от Волховского и других членов Совета, обладатель ауры не считал нужным заботиться об окружающих и Рунную Силу не сдерживал. Она изливалась из него подобно свету из маяка. Сила, накопленная веками. Сила, перед которой меркли все мои достижения.

На третьем этаже Волховский прервал подъем и шагнул в коридор, который охраняли четверо императорских гвардейцев. Рослые парни в черных мундирах стояли неподвижно, как статуи, их лица были скрыты под забралами глухих шлемов. На запястьях каждого из них светились не менее восьми рун — элитные воины, способные в одиночку противостоять целому отряду обычных солдат.

Мои провожатые остались на лестничной площадке, молчаливо застыв у перил. Мы с Волховским остановились в небольшом полутемном коридоре. Здесь горела всего пара светильников, и их тусклое пламя отбрасывало на стены причудливые, пляшущие тени. Давление чужой ауры стало почти невыносимым — виски ломило, перед глазами плыли радужные круги.

— Руки вытяни! — приказал Волховский.

Я повиновался, вытянув вперед сведенные запястья. Рунные наручники холодно блестели в полумраке, руны на них тускло мерцали, подавляя мою Силу. Странное, унизительное ощущение — быть лишенным того, что стало неотъемлемой частью меня. Словно лишиться руки или глаза.

Волховский достал из кармана небольшой амулет — невзрачный кусочек металла, покрытый сложной вязью рун. Он приложил его к замку наручников, он щелкнул, и браслеты разомкнулись.

Рунная Сила хлынула по моим венам горячей волной, наполняя тело забытой мощью. Я глубоко вдохнул, наслаждаясь этим. Десять рун пульсировали под кожей, отвечая на каждый удар сердца. Я перестал быть калекой.

— Тебя ожидает Император, — шепнул Волховский, наклонившись к моему уху. — Не дерзи и дурную удаль не показывай! Горе у князя! И у тебя горе!

— Какое горе⁈ — недоуменно спросил я, машинально потирая освобожденные запястья.

Старик не ответил. Он лишь пристально смотрел мне в глаза несколько бесконечных секунд — изучающе, сочувственно, почти по-отечески. Его выцветшие голубые глаза, еще недавно холодные и бесстрастные, теперь казались живыми. Почти человечными.

А затем он отвернулся и пошел вперед, к массивной двери в конце коридора. Его трость снова застучала по каменному полу, отмеряя последние шаги к неизвестности.

Судя по мощи давления Рунной Силы, меня привели действительно к Императору. Больше некому. Даже среди членов Совета я не чувствовал никого, кто мог бы сравниться с этой всесокрушающей аурой. Она была подобна океану — бездонному, бескрайнему, таящему в своих глубинах такую мощь, что от одной мысли о ней перехватывало дыхание.

Но зачем самодержец потратил свое драгоценное время на визит в Крепость, где завтра мы должны были встретиться с его дочерью? Что заставило его бросить государственные дела и прилететь сюда из Великого Новгорода в сопровождении стариков из Совета?

Мы остановились перед резной, потемневшей от времени дверью. Возникший из ниоткуда гвардеец — десятирунник, не ниже, судя по мощи его ауры, мазнул меня равнодушным, ничего не выражающим взглядом. Его лицо не выражало эмоций, но я чувствовал напряжение — он был готов убить меня в любой момент, если я проявлю агрессию.

Гвардеец кивнул Волховскому — коротко, почти незаметно, и отворил дверь.

Старик пропустил меня вперед, и я вошел внутрь.

Небольшой кабинет был обставлен довольно скромно. Письменный стол из темного дерева — массивный, основательный, покрытый бумагами и пергаментами. Два кресла для посетителей — удобные, с высокими спинками, обитые потертой кожей. Стеллаж вдоль одной из стен, заполненный книгами в старинных переплетах и охотничьими трофеями — в основном черепами Тварей.

Император стоял у окна и задумчиво глядел во двор Крепости. Его могучая фигура вырисовывалась на фоне вязкого утреннего света — широкие плечи, прямая спина, руки, заложенные за спину. Он не обернулся на звук открывшейся двери, видимо, не считая нужным тратить слова на дежурные приветствия.

— Он чист, — коротко сообщил Волховский, сделал шаг назад и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

Мы остались одни — я и самый могущественный человек в Империи, который держал в своих руках мою судьбу.

— Доброе утро, князь, — сказал я и замолчал, не зная, что еще добавить.

Мой голос прозвучал глухо и неуверенно. Слова казались неуместными, пустыми, лишенными смысла. Фальшивыми от начала и до конца, потому что меня заковали в рунные наручники и привезли на встречу с Императором насильно.

Новгородский повернулся. Медленно, очень медленно, словно каждое движение давалось ему с огромным трудом.

Он был преисполнен горем — таким глубоким, таким всепоглощающим, что у меня перехватило дыхание. Он выглядел как человек, потерявший все. Как отец, похоронивший свое дитя.

И в этот момент я понял. Понял с той ужасающей ясностью, что Веслава мертва.

Император подошел ко мне. Его шаги были тяжелыми, неуверенными — шаги человека, раздавленного горем. Он положил руки на мои плечи — тяжелые, сильные ладони, способные одним ударом сломать хребет любому воину — и посмотрел мне прямо в глаза.

От этой близости начало ломить в висках и мутить. Разница в Силе была слишком велика — его аура давила на меня, сминала и подавляла. Мои десять рун не могли противостоять его чудовищной мощи. Князь мог убить меня одним усилием воли — просто раздавить, как букашку, даже не прибегая к оружию.

Мы оба молчали. Секунды тянулись, и где-то глубоко внутри меня начал зарождаться страх. Не страх смерти — к ней я давно привык. Страх правды. Страх услышать то, что я уже знал, но отчаянно не хотел признавать.

— Веславу убили, — тихо произнес Император, продолжая пристально смотреть мне в глаза.

Пол ушел у меня из-под ног. Комната качнулась и поплыла перед глазами — стены, потолок, мебель — все смешалось в одну размытую акварельную картинку. Я почувствовал, как руки Императора сжались на моих плечах, удерживая меня на ногах, не давая упасть.

Веслава мертва.

Слова не укладывались в голове. Они были бессмысленными, невозможными, абсурдными. Веслава не могла умереть. Она была наследницей престола, дочерью самого могущественного человека в Империи. Княжна Новгордская была защищена лучше, чем любой другой человек в этом мире.

Я не любил Веславу. Наш брак был политической сделкой, продиктованным холодным расчетом. Она дала мне возможность отомстить за погибшую семью, я дал ей право на Псковское княжество. Между нами не было любви — только взаимовыгодное сотрудничество, но смерти ей я не желал.

— Кто? — только и смог вымолвить я.

В горле стоял ком, голос был хриплым и чужим. Словно кто-то другой говорил моими губами.

— Не знаю, — задумчиво произнес князь и убрал тяжелые ладони с моих плечей.

Он отступил на шаг, отвернулся к окну и снова устремил взгляд во двор Крепости. Его широкие плечи поникли, словно на них давил невидимый груз — груз потери, вины и бессильной ярости.

— Тварь разорвала ее на части, — продолжил он, не оборачиваясь. — Прямо в спальне, этажом выше. Тайный сыск уже допросил охрану и перерыл здесь все, но не нашел ни единого следа убийцы.

Тварь.

Слово ударило меня как молот. Тот же способ убийства, что и во время моего выступления на Играх. Перед глазами пронеслись воспоминания — бой на арене, когда на сцене появилась Тварь, с которой я едва справился. Разница была лишь в том, что Веслава не могла за себя постоять. Она была Целителем, а не воином. Она не держала в руках меча с того самого дня, когда покинула Игры. Она была беззащитна перед Тварью.

О схожести почерка убийцы я решил умолчать до тех пор, пока не разберусь, кто может стоять за этими покушениями. До тех пор, пока не выясню, почему убийца выбрал именно такой способ — способ, который уже использовал однажды против меня.

— У нее были враги? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, но слова царапали горло, словно осколки стекла.

Император медленно повернулся. В его глазах, красных от бессонницы, но все ясных и проницательных, мелькнуло что-то похожее на горькую иронию.

— У нее — нет, откуда могут взяться враги у восемнадцатилетней девчонки, — он покачал головой. — А у меня и у тебя они точно есть.

Он сделал паузу, глядя мне прямо в глаза. Его взгляд был тяжелым, давящим, словно он пытался прочитать мои мысли, заглянуть в самую глубину моей души.

— Со своими врагами я разберусь сам, — продолжил князь Новгородский твердо. — А ты пообщайся с вашими ровесниками. И в первую очередь с Забавой — вы были близки, насколько я знаю.

Кровь бросилась мне в лицо. Жар прилил к щекам, к шее, к ушам. Я густо покраснел — так, как не краснел с самого детства. Он знал о Забаве. Знал о наших отношениях. Знал о ночах, проведенных вместе. Император знал все.

— Я не… — начал я, и мой голос предательски дрогнул.

— Олег, мне наплевать, с кем ты спишь! — устало сказал князь, прервав меня энергичным взмахом руки.

Его голос прозвучал неожиданно мягко — почти по-отечески. Словно он говорил не с зятем, подозреваемым в убийстве дочери, а с сыном, попавшим в беду.

— Будущего мужа Забавы убили вчера, — добавил он. — Не удивлюсь, если расследование Тайного сыска выйдет на тебя как на заказчика обоих убийств…

Мир снова качнулся. Будущий муж Забавы. Убит вчера. Оба убийства. На меня как на заказчика.

— Но я не… — снова начал я, чувствуя, как меня захлестывает паника.

— Ты не виновен, я уверен, — снова перебил меня Император.

Он подошел ближе и положил руку мне на плечо.

— После кремации сразу возвращайся в Псков и бери бразды правления княжеством в свои руки, — его голос стал деловым, собранным и властным. — Я уже говорил тебе, что мне нужен деятельный князь, а не мальчишка, который прячется от реальности. Входи в курс дела. Я всегда на связи и готов помочь.

Император сжал мое плечо, а затем прошел к столу. Короткий момент отеческой заботы миновал, и князь Новгородский снова стал тем, кем был всегда: правителем Империи, человеком, привыкшим командовать и подчинять. Он сел за стол, и жестом приказал мне занять кресло для посетителей.

Я с облегчением сел на жесткое кресло. Все происходящее казалось каким-то странным, нереальным сном. Веслава мертва. Убита Тварью. Муж Забавы убит. И я — главный подозреваемый.

— Наш уговор остается в силе, но есть изменения, — сказал Император, и его голос прозвучал холодно и официально.

Он поднял телефонную трубку — черный аппарат стоял на краю стола, выглядя несколько нелепо среди старинных фолиантов и побелевших от времени черепов Тварей.

— Приведите ее! — коротко приказал он кому-то на другом конце провода и положил трубку.

Минута прошла в тягостном молчании. Император смотрел на меня, а я смотрел на него. Пропасть между нами ширилась. Я был мошкой перед великаном, пешкой перед королем, которой вряд ли суждено стать ферзем.

Дверь снова открылась. В кабинет вошел Волховский, а за ним — испуганная девочка лет тринадцати или четырнадцати.

Она была как две капли воды похожа на Веславу. Те же высокие скулы, те же пронзительные голубые глаза, те же густые волосы, заплетенные в косу. Те же тонкие черты лица, та же горделивая осанка — впрочем, сейчас она была скорее испуганной, чем горделивой. Девочка смотрела на меня огромными, полными страха глазами, словно я был Тварью, явившейся, чтобы ее сожрать.

— Добрый день, отец! — тихо сказала она и умолкла.

Ее голос дрогнул, и я увидел, как ее руки — маленькие, детские — нервно теребят подол платья. Она боялась. Боялась своего отца, боялась этого кабинета, боялась меня.

— Ты уже знаком с моей средней дочерью Виданой, — Новгородский улыбнулся, но улыбка получилась вымученной, неестественной. — Она станет твоей женой!

Видана попятилась назад, словно ее ударили. Голубые глаза расширились от ужаса, и она посмотрела на меня — так, как смотрят на палача. На человека, пришедшего отнять твою жизнь.

Но девочка промолчала. Не закричала, не заплакала, не попыталась убежать. Просто стояла и смотрела, и в ее глазах читалось смирение — смирение жертвы, привыкшей подчиняться воле сильнейшего.

— Но ей даже шестнадцати лет еще не исполнилось! — возмутился я, не сдержавшись.

Мой голос прозвучал громче, чем я хотел. Громче, чем дозволено в присутствии Императора. Но я не мог молчать. Не мог смотреть на эту испуганную девочку и думать о ней как о своей будущей жене.

— Не сейчас, Олег, успокойся, — князь поднял руку, жестом призывая меня к молчанию. — Свадьбу сыграем после того, как ей исполнится восемнадцать, и она вернется с Игр.

Он подал знак Волховскому, и старик бережно положил руку девочке на плечо. Видана вздрогнула от его прикосновения, но позволила вывести себя из кабинета. Дверь закрылась за ними бесшумно, словно они были призраками.

— А пока резвись с кем тебе вздумается, — добавил Новгородский, и в его голосе мелькнул отзвук привычной иронии. — Главное — ублюдков не плоди!

Он откинулся на спинку кресла и задумчиво посмотрел мне в глаза. Его взгляд был тяжелым, испытующим, словно он взвешивал меня на невидимых весах — соотносил мою ценность и лояльность.

— Псковскому княжеству нужен правитель, — твердо сказал он. — Хватит размахивать мечом в детской песочнице — пора браться за реальные дела.

Детская песочница. Так он назвал Полигон. Место, где я провел последние месяцы, сражаясь за жизнь. Место, где я убивал и едва не был убит. Место, которое превратило меня из наивного мальчишки в того, кем я стал. Для Императора это была всего лишь песочница. Игра для детей. Развлечение для тех, кто еще не дорос до настоящей власти.

— С моей помощью Веслава собрала хорошую команду администраторов, — продолжил Новгородский. — Но поначалу тебе будет сложно справляться с зависимыми князьями, поэтому рядом с тобой будет представитель Совета.

Волховский. Я понял это сразу, еще до того, как он произнес имя. Старый лис станет моей тенью, моим вторым «я». Ментор, телохранитель, соглядатай и помощник в одном лице. Чтобы подкрепить авторитет юного апостольного князя, которого все князья Псковского княжества считают бастардом и выскочкой.

— А если я откажусь? — нагло спросил я, презрев совет Волховского.

Слова вырвались сами собой — дерзкие, вызывающие, неразумные. Я знал, что не следует так говорить с Императором. Знал, что каждое неосторожное слово может стоить мне головы. Но не мог промолчать. Не мог просто сидеть и кивать, соглашаясь со всем, что мне говорят.

Взгляд Новгородского налился сталью. Его глаза — еще мгновение назад усталые и печальные — превратились в два ледяных озера. Давление аура Императора усилилось, и виски пронзила раскаленная спица.

— У тебя есть выбор, — сказал он медленно, чеканя каждое слово.

Имрератор открыл лежащую на краю стола черную папку. Кожа была мягкой, дорогой, с тисненым золотым двуглавым орлом на обложке — символом императорской власти. Из папки князь достал два пергамента, на которых мерцали оттиски княжеской рунной печати и положил оба документа передо мной.

Я смотрел на них, не решаясь прикоснуться. Смотрел на аккуратные строчки и рунные печати, которые гарантировали подлинность и нерушимость написанного. Два пути. Два будущих — столь разных, столь несовместимых, что выбор между ними казался невозможным.

Время замерло. Я поднял глаза и встретился взглядом с Императором. В его глазах, холодных и беспощадных, я прочитал вопрос. Вопрос, от ответа на который зависела вся моя дальнейшая жизнь. Вопрос, который требовал немедленного решения.

— Перед тобой два документа: Отречение от княжеского титула и уход в клирики и Расторжение контракта наставничества на Имперских Играх, — сказал Император и рывком наклонился вперед, опершись локтями на стол. — Какой из них ты подпишешь⁈