Игры Ариев. Книга шестая

Глава 13 Визит к воеводе

После бессонной ночи я был на взводе — в том особом, нервном состоянии, когда каждый звук режет слух острее обычного, а любая пауза в разговоре кажется молчаливым обвинением. Голова гудела от усталости и от бесконечного прокручивания в мыслях событий вчерашнего дня.

Прошлой ночью Лада залечила мои раны, не оставив на теле ни единого следа, но шрамы, которые оставляет не сталь, а предательство, залечить не может никто. Они остались в душе — глубокие и рваные, похожие на раны, которые не дают о себе забыть именно тогда, когда этого больше всего хочется.

Волховский сидел напротив меня, утонув в мягком кожаном сиденье лимузина. Старый князь невозмутимо провожал взглядом мелькающие за тонированными стеклами улицы Пскова. Мне же было не до лицезрения столицы Апостольного Псковского княжества.

Я смотрел на старика, и не мог избавиться от диссонанса. Передо мной сидел сухопарый старик с белыми как снег волосами, тонкими пальцами, сжимающими набалдашник трости, и взглядом человека, которому в жизни надоело решительно все.

Я перевел взгляд на его руки — на тонкие узловатые пальцы с крупными суставами, на синеватые вены под пергаментной кожей — и никак не мог совместить эту картину с той, что видел вчера. Эти самые пальцы сжимали трость, которая ломала клинки и разбрасывала по двору опытных воинов, словно кукол.

Я закрыл глаза и перед внутренним взором снова возникли казарменный двор, снег, потемневший от моей крови, и равнодушные зелено-серые глаза командира гвардии, который взирал на меня с холодным профессиональным расчетом. Больнее всего было осознавать, что моя смерть была для Веслава рутинным заказом, а не борьбой за власть или убеждения.

Я вновь и вновь вспоминал все, что произошло вчера во время тренировки, и вновь и вновь убеждался, что иначе поступать было нельзя. Одно дело — уйти на Играх Ариев от случайных союзников, которые тебя предали. Совсем другое — бежать от собственной гвардии, от Рода, во главе которого стоишь и которому присягнул, от собственного выбора, который либо вознесет на вершине, либо бросит на дно пропасти.

Лимузин медленно катился по широкой улице, и я смотрел на Псков за темным стеклом — на вычищенные тротуары, по которым сновали первые горожане, на шикарные фасады купеческих домов и яркие фонари, разгоняющие мрак серого февральского утра. Город жил своей обычной жизнью, не подозревая, что прошлой ночью в Кремле едва снова не сменилась власть.

— Воевода — своеобразный человек, — нарушил тишину князь Волховский, обратив на меня взгляд льдисто-голубых глаз. — Но он единственный, которому я доверяю как самому себе. Единственный, кому я вообще доверяю, если уж говорить честно. Его услуги дорого тебе обойдутся, и решать тебе — принимать их или нет. Я лишь помогаю тебе сохранить лицо и удержать власть, пока она не ускользнула из твоих рук вместе с жизнью.

— Меня смущает цена, которую я буду вынужден платить за помощь вам, — ответил я, сделав ударение на последнем слове. — С каждым днем она становится все выше и выше. Мне кажется, что рано или поздно наступит момент, когда я буду должен больше, чем смогу отдать…

Это звучало не очень уместно в разговоре с человеком, которому я был обязан жизнью. Но я устал взвешивать слова, и ночь без сна лишь поспособствовала этому. Периодически я перестаю притворяться и начинаю говорить то, что думаю. Не лучшее качество для Апостольного князя, но пока его можно оправдать молодостью и горячностью.

— Мы это уже обсуждали, — отмахнулся старик не без раздражения. — С правнуками моими расплатишься, мне уже ничего не нужно!

Я глядел на сухопарую фигуру старого князя и не мог отделаться от мысли, которая неотступно преследовала меня со вчерашнего дня. На казарменной площади сражался не он, а кто-то другой. Кто-то несравнимо более сильный, быстрый и смертоносный. Тот Волховский, которого я постоянно видел с тростью в руках, был лишь маскировочной личиной другого существа, природу которого я не мог до конца осмыслить.

Лимузин плавно затормозил, и я посмотрел в окно.

Здание воеводства располагалось на оживленной улице среди богатых купеческих домов и было обнесено невысокой кованой оградой. Оно было построено из серого гранита в глубине заросшего вековыми елями двора и в тусклом свете зимнего утра казалось почти черным.

Над главным входом, меж двух колонн, красовался бронзовый Имперский герб. Под гербом несли вахту два имперских гвардейца. Они стояли по обе стороны широких ступеней и смотрели прямо перед собой с выражением профессиональным безразличия на лицах. Ни один из них не двинулся с места при нашем появлении, но ажурные кованые ворота начали медленно открываться.

— Нас ждут, — сказал я, чтобы нарушить тягостное молчание.

— Разумеется, — отозвался Волховский, усмехнувшись.

Лимузин мягко тронулся, въехал во двор и остановился перед широким крыльцом. Водитель выскочил из-за руля с той профессиональной расторопностью, которая свидетельствовала о многолетней выправке, бросился к двери и распахнул ее, склонившись в коротком подобострастном поклоне.

Волховский поморщился, но ничего не сказал — молча выбрался из салона, опершись неизменной тростью о вычищенные до блеска гранитные плиты двора. Старый князь выпрямился — медленно, без спешки и бросил оценивающий взгляд на гвардейцев. Я вышел следом за ним, встал рядом, и мы застыли в ожидании.

В то же мгновение высокие дубовые двери распахнулись, и на пороге появился дородный седовласый мужчина. Он был без шапки, несмотря на мороз, в полном боевом облачении и с коротким церемониальным мечом на правом бедре.

Воевода вышел нас встречать лично — неслыханная честь. Такой жест был оказан не мне, восемнадцатилетнему Апостольному князю с десятком рун на запястье и скандальной репутацией, а члену Императорского Совета, князю Владлену Волховскому. Честь тихая, ненарочитая — без парадного строя, без торжественности, но от того не менее красноречивая.

Воевода посмотрел на старика, и его крупное, обветренное лицо с густыми кустистыми бровями, длинными бакенбардами и глубокой ямочкой на подбородке начало расплываться в улыбке. Глубоко посаженные серые глаза блеснули, и он перевел взгляд на меня — оценивающий и намеренно небрежный. Это был взгляд человека, привыкшего оценивать бойцов, слуг и лошадей и ситуации одним и тем же образом.

— Я еще не знаю тебя, парень, — весело произнес он, обращаясь ко мне, — но вижу, что твой охранник — сам Владлен Волховский!

Воевода тряхнул густыми седыми кудрями, повернулся к старому князю и сграбастал его в медвежьи объятия. Несколько секунд они стояли, не двигаясь: богатырь в имперском военном мундире и сухой старик в черном пальто. Затем воевода резко отстранился и похлопал князя по плечам — ладонями размером с малый боевой щит.

— Если бы я не знал тебя с той поры, когда ты за банщицами отца подглядывал, снес бы голову не задумываясь, — ответил ему Волховский, мягко улыбнувшись.

— Мы вместе подглядывали, — немедленно возразил воевода, снова широко улыбнувшись. — А тех двух близняшек, которых мы потом…

Волховский красноречиво кашлянул и скосил взгляд на меня.

Воевода осекся. По его лицу пробежала тень смущения — неожиданного, почти детского, совершенно не вязавшегося с обликом матерого рунника, который видел на своем веку достаточно, чтобы не стесняться ничего и никого.

— Да, были дни веселые, — произнес он, справившись со смущением, и снова обратил взгляд на меня. — Олег Псковский, я полагаю? В девичестве Изборский?

Я вздрогнул словно от укуса и нахмурился. Правая рука рефлекторно дернулась к рукояти меча, висящего на поясе, и я усилием воли разжал пальцы, прежде чем они успели сомкнуться на гарде. Руны на запястье обожгли жаром — предупреждающим и тревожным. Мое тело отреагировало на шутку, граничащую с оскорблением, быстрее, чем разум. Игры Ария превратили меня в бойца, который сначала обнажает меч, и только затем думает.

— Не кипятись, парень, — воевода вскинул руки в примирительном жесте. — Привыкай к моим шуткам. Их либо терпят, либо уходят. Лучше терпеть — у тех, кто ушел, шансов сюда вернуться нет!

Он шагнул ко мне и легко похлопал меня по плечу. У меня чуть не подкосились колени, и я с трудом удержался на ногах. Старик продемонстрировал Силу, которую ему дарили как минимум пятнадцать рун, спрятанных под широким рукавом мундира.

— Воевода Велен Гросский к твоим услугам, — произнес он. — Наслышан о тебе, безусый герой. Десятирунник в восемнадцать лет — большая редкость. У меня в твоем возрасте было всего шесть.

Старик сделал паузу, в которой запросто мог уместиться пространный монолог. Он молчал именно столько, сколько нужно, чтобы слушатель начал заполнять тишину собственными мыслями.

— Такие, как ты, в старости берут двадцатую руну и прозябают на пенсии в Имперском Совете, как Владлен! — он кивнул на Волховского и подмигнул ему. — Ты тоже там окажешься, если выживешь! А это, насколько я понимаю, пока под большим вопросом!

— Об этом мы и пришли поговорить, — быстро сказал Волховский, не дав мне возможности официально представиться в ответ.

Воевода скосил взгляд на старого князя.

— Есть проблемы? — осведомился он, картинно вскинув густые седые брови.

— А то ты не знаешь⁈ — хмыкнул Волховский.

— Пацан со своими гвардейцами Кремль не поделил? — криво улыбнувшись, спросил Гросский и снова посмотрел на меня. — Бывает!

Воевода пожал плечами — широкими, как у портового грузчика. Пожал с тем философским спокойствием, которое приходит, когда ты повидал достаточно, чтобы понять, что мир в своих причудах непостоянен, а люди всегда предают друг друга.

— Мы так и будем задницы морозить, или зайдем в дом? — громко спросил он.

— Замерз я уже — страсть как замерз, — сказал я, нарочито резко передернул плечами и улыбнулся. — Еще пара минут, и не видать мне двадцатой руны — помру прямо здесь, от холода. И Совета тоже не видать — как собственных ушей!

Воевода помолчал еще мгновение — потом одобрительно хрюкнул, оценив мой ответ и, видимо, сочтя его приемлемым.

— Заходите, дорогие гости — угощу вас медовухой собственного приготовления! Ариям пить нельзя, но стены у меня толстые, вряд ли Император увидит сквозь них бокалы в наших руках! — он развернулся и широкими шагами двинулся к крыльцу, не оглядываясь, в полной уверенности, что мы последуем за ним.

Мы последовали — куда еще нам было деваться.

Внутри здание оказалось именно таким, каким должно быть воеводство — не дворцом и не казармой, а чем-то средним. Дежурный у входа вскочил со своего места и вытянулся так, что у него, кажется, хрустнул позвоночник. Воевода махнул ему рукой, не поворачивая головы и двинулся вперед, к широкой мраморной лестнице.

Кабинет воеводы располагался на втором этаже и был небольшим — много меньше и скромнее, чем мой. Под ногами скрипели половицы из темного дуба, потолок сиял позолоченной лепниной с имперскими орлами по углам, а из центра огромной декоративной розетки свисала старинная бронзовая люстра с десятком электрических лампочек в свечных канделябрах.

Вдоль одной стены тянулись полки, набитые журналами, книгами и папками с бумагами — наваленными как попало: кое-где папки стояли боком, кое-где лежали горизонтально, заложенные карандашами и закладками.

Противоположная стена была занята большой картой Псковского княжества — старой, с рваными пожелтевшими краями, утыканной разноцветными флажками, раскрашенной жирными пометками и заштрихованными участками.

Над рабочим столом воеводы висел портрет Императора в тяжелой золоченой раме, написанный в той строгой парадной манере, которая делает официальные лица похожими одно на другое при должном количестве орденов на груди. Сам стол был завален стопками бумаг и разноцветными папками.

Это был рабочий кабинет, а не парадный зал для демонстрации возможностей хозяина.

У окна располагалась небольшая зона отдыха: кожаный диван и два кресла вокруг низкого столика, на котором стояли три толстостенные кружки и запотевший глиняный кувшин. Именно туда воевода и направил нас коротким, решительным жестом.

— Присаживайтесь, — сказал он без церемоний и взял в руки кувшин. — Слуг по мелочам не тревожу, сам справляюсь.

Медовуха у него была действительно была чудесная. Не сладкая, не приторная и липкая, а крепкая, слегка горьковатая, с еловым послевкусием, которое долго оставалось на языке. Она пилась легко, алкоголь почти ощущался, и только через несколько минут становилось понятно, что эта легкость обманчива.

Сидя на мягком кожаном диване, я впервые за сутки по-настоящему расслабился. Неспешно пил медовуху и молча слушал, как льется неторопливый разговор двух старых знакомцев. Они говорили о людях, которых я не знал, о местах, которые не видел, и о временах, которые не застал.

Я нашел на карте Изборск, поездку в который откладывал каждый день, потому что не хотел видеть сгоревшие руины собственного дома. Небольшой кружок и надпись под ним ничем не отличался от прочих, с той лишь разницей, что был перечеркнут крестом. Видимо, это означало, что город лишился княжеского Рода и защиты от Тварей.

— Все гораздо серьезнее, Велен! — воскликнул Волховский, прервав мои раздумья. — Парня хотели убить собственные гвардейцы! Это не было случайностью или ранениями в горячке драки — это была попытка убийства, прикрытая тренировкой на боевых мечах. И если бы я не оказался рядом…

— Такое случается! — невозмутимо возразил воевода.

Он сидел в своем кресле, откинувшись на мягкую, высокую спинку и сложив руки на животе с видом человека, которому не в первый раз приходится выслушивать людей, которые убеждают его в необходимости необходимых им действий. Он слушал Волховского внимательно, но эта внимательность не означала безусловного согласия.

— Боевые мечи, горячка тренировочного боя, молодой неопытный князь, у командира его гвардии двенадцать рун, пара ошибок, и как результат — смертельное ранение! — воевода развел руками. — Ты предлагаешь поднять Императорскую гвардию, захватить Кремль и устроить самосуд? Да меня Новгородский лично на клинок поднимет!

— Велен, ты отлично понимаешь, о чем я тебе говорю! — воскликнул Волховский, не сдержав эмоций.

Старик удивил меня. Обычно он сдерживал эмоции и контролировал себя с такой тщательностью, что даже небольшое нарушение этого контроля ощущалось как тревожный сигнал. Значит, ситуация действительно беспокоила его — по-настоящему, а не в рамках очередной партии на большой доске.

— Понимаю, — воевода кивнул. — Но ты предлагаешь мне нарушить закон и ввалиться в Псковский Кремль без должной на то причины. Без официального запроса, без документов, без санкции Имперского Совета — на основании того, что юный Апостольный князь заявил, что его хотели убить его же гвардейцы в стенах Кремля! Ты понимаешь, чем это пахнет?

— Пахнет крайней необходимостью, — отрезал Волховский.

— Пахнет необоснованным вмешательством, — возразил воевода. — Все Апостольные князья отправят жалобы Императору раньше, чем я успею вернуться в этот кабинет! А Император не любит таких сюрпризов!

Я слушал их спор и молчал. Молчал по двум причинам. Во-первых, почтенные старцы должны были выговориться. Во-вторых, я понимал, воевода уже принял решение в мою пользу — или почти принял. Такие люди как он редко тратят время на споры, которые их ни к чему не ведут. Гросскому нужно было проговорить вслух все сомнения.

— Велен, ты же не хочешь наводить здесь порядок огнем и мечом? — задал вопрос Волховский, вскинув брови и крутнув в руке трость.

— Нет такого желания, — коротко и убежденно ответил воевода. — В своей жизни я достаточно размахивал мечом, чтобы понять: после этого обычно остается много трупов и живых людей, у каждого из которых есть повод тебя ненавидеть.

— Спешу тебя заверить — у Императора такого желания тоже нет, — Волховский крепко сжал набалдашник трости обеими руками и взглянул на портрет самодержца, висящий над рабочим столом воеводы. — Но делать это придется — если парня убьют, то в Пскове начнется чехарда с престолонаследием. Ты представляешь, что такое Псков без Апостольного князя? Без законного преемника? Без кого-либо с достаточным числом рун на запястье, чтобы удержать Кремль?

— Будет хаос, — коротко ответил воевода.

— Именно, — Волховский поднял указательный палец к потолку. — И хаос этот придется усмирять тебе. Не Императору — он далеко, и у него достаточно других забот. Тебе, Велен!

Воевода снова задумчиво посмотрел на портрет Новгородского.

— Я бы сказал, кто начал эту чехарду, — произнес он негромко. — Но лучше промолчу — во избежание…

Гросский замолчал, намеренно не закончив начатую фразу. В кабинете стало тихо. Слышно было только, как на стекла падает снег и как где-то далеко, за окном, негромко переговариваются гвардейцы.

Уточнение было излишним, его намек был понятен без дополнительной расшифровки. Кто-то принял решение посадить восемнадцатилетнего мальчика с десятью рунами на псковский трон — через месяц после гибели опытного правителя. Кто-то счел это разумным. И теперь этот кто-то, возможно, сам убеждался в том, что решение было не самым мудрым. Или — убеждался в противоположном. Кто знает⁈

— Чехарда это или нет, но парня посадил на трон Император! — подлил масла в огонь старый князь. — И если он погибнет через месяц после Веславы…

Воевода обратил взгляд на меня — и в нем не было ни насмешки, ни жалости — только острый и настойчивый интерес. Как будто он впервые увидел меня по-настоящему и решил, что для меня в этом разговоре тоже есть место.

— А ты чего молчишь, красавчик? — спросил он. — Язык проглотил, или о бабах думаешь?

Я поставил кружку на стол. Медовуха сделала свое дело — в голове немного прояснилось, а усталость притупилась до терпимого уровня.

— У меня нет ни вашего опыта, ни ваших знаний, ни ваших возможностей. Есть только желание выжить! — уверенно заявил я. — Помощь гвардии действительно нужна, как воздух. Но мне нечего предложить взамен, кроме своей поддержки в будущем — в которой вы, скорее всего, не нуждаетесь. Во всяком случае, пока…

Воевода смотрел на меня молча. Смотрел долго и задумчиво. Он щурил глаза и напряженно о чем-то думал, взвешивая аргументы, известные только ему.

— Кто знает, что нас ждет в будущем, кто знает… — наконец произнес он и снова замолчал.

Пауза тянулась еще несколько долгих секунд. Гросский сосредоточенно барабанил пальцами по подлокотнику кресла — негромко и ритмично. Потом остановился. Поднял взгляд на Волховского, затем снова перевел его на меня.

— Видимо, придется взять на душу лишний грех, — ворчливо произнес воевода. — Не могу отказать старому другу!

Гросский поднялся с кресла, прошел к рабочему столу и тяжело опустился в кожаное кресло с высокой спинкой. Эта смена позиции была весьма красноречивой — наш разговор перешел в рабочий режим.

— Итак, — произнес воевода изменившимся голосом, из которого ушли насмешка и напускная беззаботность. — Официальная версия звучит следующим образом. Ветераны княжеской гвардии подняли вооруженный мятеж против законного Правителя, что подтвердили новобранцы. Законный Правитель обратился к Императорской гвардии за помощью в задержании мятежников и предании их княжескому суду. А представитель Имперского Совета, князь Владлен Волховский, лично присутствовавший при инциденте, подтвердил все произошедшее и законность моих действий! — воевода подался вперед и уставился на старика. — Подтвердил же⁈

— Безусловно, — Волховский кивнул и резко прокрутил трость вокруг своей оси. — Не только подтвердил, но и назначил официальное следствие, оформив все необходимые бумаги!

Воевода удовлетворенно кивнул.

— Хороший палач найдется? — он, не поворачивая головы, смотрел на Волховского, хотя вопрос, судя по всему, предназначался нам обоим.

— Найдется, — уверенно ответил я.

Я произнес это просто и коротко, без лишних слов и ненужных пояснений, потому что палач сидел перед ними. Мятежников я должен казнить лично. Я и никто другой. Воевода наверняка это понимал, и его вопрос был риторическим.

— Это хорошо! — он одобрительно крякнул. — Правитель княжества должен карать мятежников собственноручно, на глазах у всех князей, дабы не повадно было! Это правило старое, но действенное. Его не нарушали столетиями — и не ради получения рун, а потому что наглядные уроки действуют лучше любых слов и манифестов. Кстати, что с гвардейцами сейчас? Кто их контролирует?

— Они пролежат в отключке еще как минимум сутки, — ответил Волховский. — Я крепко их всех приложил — никуда парни никуда ни денутся!

Воевода выдохнул с облегчением и расслабленно улыбнулся.

— То есть я вам по большому счету и не нужен⁈ — в его тоне прозвучала явная насмешка. — Владлен, если ты уже навел порядок — зачем мы сотрясаем воздух вместо того, чтобы праздновать вашу победу?

— Мне нужна демонстрация поддержки со стороны короны, — ответил я. — Публичная и официальная. Чтобы в следующий раз убийцы подумали трижды, прежде чем начать действовать. Чтобы каждый, кто захочет устроить нечто подобное, сначала подумал: а готов ли он столкнуться не только с молодым князем, но и с Имперской гвардией?

Во взгляде воеводы что-то изменилось — трудно было сказать, что именно, но выражение глаз стало другим. Более внимательным, что ли. Менее снисходительным.

— Думаю, что в следующий раз они обойдутся без спектаклей, — уверенно произнес он. — Сделают все умнее, тоньше и незаметнее. Имперская гвардия не отпугнет твоих врагов, а только насторожит их. Публичная демонстрация силы работает только против явных угроз, понимаешь?

— Понимаю, — ответил я коротко.

Воевода был прав. Именно это меня и беспокоило — казарменный двор стал лишь очередным актом, а спектакль еще не закончился. Веслав Горбский и его люди были лишь инструментом, а значит, где-то прячется рука, которая этот инструмент держала. Рука, которую мне предстоит отыскать.

— Если ты все же выживешь, — продолжил воевода, и в его голосе появилась интонация человека, переходящего от рассуждений к делу, — то будешь должен мне услугу. Это мое условие.

— Какую? — спросил я.

— Не знаю, — ответил воевода, пожав плечами. — Время покажет.

Он поднял взгляд и подмигнул мне — неожиданно и совершенно по-мальчишески, отчего ямочка на подбородке снова стала заметной.

— А после казни мы с тобой крепко посидим в моей трапезной — я хочу знать о тебе все, раз уж ввязался в эту авантюру!