Игры Ариев. Книга шестая

Глава 12 Слабоумие и отвага

Гвардейцы княжества напоминали статуи, застывшие перед зданием казармы. Три дюжины рунников стояли в два ряда, вытянувшись по стойке смирно, и заснеженный квадрат двора казался ожившим каменным монументом. Две трети бойцов были чуть старше меня и намного слабее — молодые парни с двумя-тремя рунами на запястьях, набранные из мелких княжеских родов Псковщины.

Костяк гвардии — прославленные ветераны, стоявшие в первом ряду, производил совсем иное впечатление. Это были матерые воины, на запястьях которых мерцало не менее семи рун. Они смотрели на меня без страха и без подобострастия. В их глазах читалось спокойное, отстраненное любопытство — так опытный волк наблюдает за молодым самцом, забредшим на его территорию.

Их командир, Веслав Горбский — двенадцатирунник, стоял перед строем и смотрел на меня пустым, ничего не выражающим взглядом. Он был высок и широкоплеч, с жилистыми руками, покрытыми сеткой старых шрамов, и лицом будто вырубленным из камня. Коротко стриженные пепельные волосы были припорошены снегом, но Веслав даже не пытался стряхнуть его, словно не замечая ни холода, ни метели, бушующей уже второй день.

Я отвечал ему тем же пустым взглядом, хотя и узнал эти зелено-серые глаза. Узнал с первого мгновения — они были выжжены в моей памяти раскаленным клеймом, как первая руна на запястье. Веслав Горбский был одним из тех двоих, что удерживали моего отца, князя Изборского, когда Псковский убил его одним взмахом кинжала.

Моего наставника Ивана Петровича, скорее всего, тоже убил он. Оба заместителя Веслава были десятирунниками, как и я, и со старым воином в одиночку мог справиться только командир. Против двенадцать рун десятируннику выстоять практически невозможно.

Рвущуюся наружу ярость я удерживал с трудом, напоминая себе, что простил всю свою гвардию. Простил не из великодушия и не из милосердия, а из холодного, прагматичного расчета. Эти три дюжины парней были нужны мне как воздух. Других гвардейцев у меня не было, а Прорыв мог случиться в любую минуту. Если в окрестностях Пскова разверзнется аномалия и из нее полезут Твари, мне понадобится каждый меч, каждая руна, каждая пара рук, способная держать оружие. Даже руки, обагренные кровью моей семьи.

Руны на моем запястье пульсировали, откликаясь на бушующие внутри эмоции. Я ощущал их жар — привычный и успокаивающий, словно тепло очага в промозглую ночь. Они резонировали с моей яростью, и я с трудом удерживал Рунную Силу внутри.

Веслав терпеливо ждал моих распоряжений, отдавать которые я не спешил. Не обращая внимания на начавшуюся утром метель, я проводил молчаливый осмотр, переводя взгляд с одного лица на другое.

Снег кружил хороводы из снежинок и сыпал их за воротник, отчего холод, пробирающий до костей, казался еще более невыносимым. Это утро было не самым лучшим для тренировки на боевых мечах, но ждать до весны я не мог. Выстраивать отношения с бойцами нужно было срочно, не откладывая это важнейшее дело в долгий ящик. Волховский был прав — тренировки не купят мне верность, но дадут шанс узнать каждого из этих бойцов лично и понять, кому можно доверить прикрывать спину, а кого следует держать на расстоянии вытянутого меча.

— Я планирую начинать с боевой тренировки каждое утро, и уже через полтора месяца узнать каждого из вас, — медленно произнес я, нарушив затянувшееся молчание. — У тебя двенадцать рун, Веслав, и первый тренировочный бой я хотел бы провести с тобой.

— Как прикажешь, князь, — по-военному четко ответил командир и кивнул. Его голос был ровным и бесцветным, как зимнее небо над нашими головами. — Ваш отец поступал также, но обычно он сражался сразу против троих — до первой крови. Предлагаю сразиться со мной и моими заместителями.

Веслав произнес эти слова, граничащие с откровенной дерзостью, невозмутимо, даже не взглянув мне в глаза. Он смотрел куда-то поверх моего плеча, в сторону заснеженных крыш казармы, и его каменное лицо было непроницаемым, как крепостная стена.

Воин был в два раза старше меня и в десятки раз опытнее. Он понимал, что может позволить себе дерзость, не опасаясь последствий. Двенадцатирунник, командир княжеской гвардии, ветеран бесчисленных сражений — таких не наказывают за лишнее слово. Таких задабривают, ублажают и стараются не злить без необходимости. Особенно такие безусые юнцы, как я, оказавшиеся на апостольном троне по воле случая.

Его слова были провокацией — осознанной, рассчитанной и выверенной до последнего слога. Упоминание отца — а точнее, Игоря Псковского, потому что моим отцом был Изборский — было призвано уязвить и вывести из равновесия. Веслав хотел показать, что здесь, во дворе казармы, хозяин — он, а не восемнадцатилетний байстрюк с десятью рунами на запястье.

— Не будем нарушать традиции, — ответил я, сделал шаг назад и обнажил клинок.

Руны на моем запястье вспыхнули — интуиция возопила о надвигающейся опасности. Ощущение было острым, пронзительным, словно кто-то воткнул раскаленную иглу в основание черепа. Рунное чутье никогда не обманывало, и сейчас оно буквально надрывалось в безмолвном крике, который слышал только я.

Тренировочный бой с двенадцатирунником и двумя десятирунниками я выиграть не мог. Даже если бы каждый из них дрался вполсилы, мне не хватило бы ни скорости, ни мощи, ни выносливости, чтобы противостоять их совместному давлению.

Как минимум Веслав хотел продемонстрировать своим подчиненным, что юный князь слаб, и для этого ему не нужно было убивать меня. Достаточно было унизить — повалить на снег, обезоружить, продемонстрировать гвардейцам жалкое зрелище поверженного мальчишки, который вместо того, чтобы тихо сидеть в кабинете и подписывать бумажки, полез туда, где ему не место.

Как максимум гвардейцы задумали меня убить, и сделать это они могли играючи — сомневаться в их преимуществе в рунной силе и опыте не приходилось. Мою смерть можно будет списать на несчастный случай на тренировке.

Трагическая гибель молодого князя, которую оплакивает все Псковское княжество. Пышные похороны. Траурные речи. И новый Апостольный князь, выбранный Псковским Вече, который будет обязан своим восшествием на престол гвардии и лично Веславу.

Я поступил по-мальчишески, поддавшись на провокацию, но проявлять слабость перед княжеской гвардией было недопустимо. Отказ от боя — это приговор. Хуже смерти, хуже увечья, хуже любого унижения. Князь, отступивший перед вызовом собственных гвардейцев, теряет их уважение навсегда. А без уважения гвардии князь — это пустое место, ходячий мертвец, чьи дни сочтены.

Веслав поднял левую руку и подал знак заместителям, просигналив указательным и безымянным пальцами. Бойцы отреагировали мгновенно. Они сделали несколько шагов и встали по обе стороны от командира, а все ветераны покинули строй и окружили нас, образовав подобие арены.

Молодые бойцы остались стоять в строю, и по их недоуменным взглядам я понял, что происходит нечто необычное. Они переглядывались — быстро, украдкой, не решаясь нарушить дисциплину. Парни явно не понимали, что именно затевает командир, но чувствовали — неоновый свет, окутавший фигуры ветеранов, не сулил ничего хорошего.

Отступать было поздно, да и некуда. Я не спасусь даже с помощью скачков — командир и его заместители догонят меня за пару мгновений. Двенадцатирунник перемещается в пространстве быстрее, чем десятирунник, — это аксиома, не требующая доказательств. А два десятирунника подстрахуют, отследив мой маневр и встретив клинками на выходе из скачка. В любом случае побег от собственной гвардии поставил бы крест на моей репутации навсегда, чего я допустить не мог.

Я помянул собственную глупость и Единого во всех известных мне позах, потому что не внял совету старика Волховского, который предложил свое сопровождение на первой тренировке. Для весомости, как выразился он с присущей ему интонацией, которая означала: «Послушай старого волка, щенок, пока тебе не оторвали голову».

Старый матерый вожак хотел помочь неопытному щенку, но щенок оказался не только неопытным, но самонадеянным и тщеславным, и потому отверг помощь. Мне казалось, что я справлюсь сам. Казалось, что десять рун и слава победителя Игр Ариев — достаточная защита от любых неприятностей. Казалось, что гвардейцы не посмеют тронуть Апостольного князя, за которым стоит Император и член Имперского Совета.

Я с тоской посмотрел на смотровую башню Кремля. Ее темный силуэт возвышался над крышами казармы, едва различимый сквозь пелену метели. Нога дозорных не ступала на ее вершину как минимум столетие — башня давно утратила свое военное значение и служила лишь декоративным элементом кремлевского пейзажа. Колокол под обветшалым шатром молчал, покрытый толстым слоем птичьего помета и ржавчины, а если бы под ним кто-то и был, разглядеть то, что происходит в закрытом казарменном дворе, он бы не смог.

Я снова остался один. Один против тридцати шести гвардейцев, трое из которых были равны мне или превосходили по силе. Один, без союзников, без подмоги и без надежды на спасение. Один — как и всегда.

— К бою, арии! — приказал я и обнажил клинок.

Сталь запела, мой меч вспыхнул золотом рунной силы, и теплый свет побежал по клинку от рукояти к острию, обволакивая сталь мерцающей дымкой. Мои руны вспыхнули, наполняя тело привычным жаром, и мир вокруг изменился — цвета стали ярче, звуки отчетливее, а время загустело, превращаясь в тягучий мед.

Веслав обнажил свой меч, двенадцать рун на его запястье вспыхнули ярким золотом, и давление его рунной силы обрушилось на меня тяжелой волной — плотной и осязаемой. Я почувствовал ее всем телом — она давила на грудь и сжимала виски, заставляя сердце биться чаще.

Его заместители обнажили клинки одновременно. Тот, что стоял слева — широкоплечий, приземистый, с бычьей шеей и тяжелыми кулаками, держал короткий, массивный меч, предназначенный для ближнего боя. Тот, что справа — высокий, жилистый, с длинными руками и узким лицом, выставил перед собой длинный клинок, идеальный для работы на дистанции.

Мы начали бой с разведки — осторожно, неторопливо, как и положено во время тренировки. Веслав сделал первый выпад — длинный, размеренный, нацеленный в мое правое плечо. Я отбил его легко, сместившись влево, и контратаковал коротким уколом в грудь. Веслав парировал, его клинок скользнул по моему, высекая золотые искры, и мы разошлись.

Замы пока не вступали в бой. Они кружили на расстоянии двух-трех шагов, обходя меня с флангов. Гвардейцы изучали меня — мою стойку, манеру двигаться, темп и схемы атак.

Я снова атаковал Веслава серией быстрых выпадов — колющий в грудь, рубящий по правому плечу, диагональный снизу вверх. Каждый удар был точным, быстрым и достаточно сильным, чтобы нанести урон, если бы достиг цели. Но Веслав парировал все три — спокойно и экономно, без единого лишнего движения. Его клинок встречал мой с точностью часового механизма, отводя удары в сторону, и каждое столкновение отдавалось болью в правом запястье.

Двенадцатирунник сражался намного быстрее, чем я ожидал. Его движения были текучими и обманчиво ленивыми — казалось, что он едва шевелится, но каждый раз его клинок оказывался именно там, где нужно, именно в тот момент, когда нужно. Это была школа — настоящая, старая школа мечного боя, выкованная десятилетиями практики и закаленная в сотнях поединков.

Я сместился вправо, пытаясь зайти Веславу со стороны слабой руки, но приземистый заместитель тут же шагнул наперерез, перегородив мне путь коротким клинком. Я отступил назад — высокий заместитель уже был там, его длинный меч покачивался на уровне моих глаз. Круг сжимался. Они оттесняли меня к центру арены, не давая маневрировать, лишая пространства для скачков и уклонений.

Постепенно скорость нарастала. Выпады становились резче, удары сильнее, паузы между атаками — короче. Веслав начал сражаться активнее — его клинок мелькал все быстрее, и оказывался все ближе к цели. Я парировал, отступал, уклонялся, но с каждой секундой чувствовал, как растет давление, и невидимый кулак стискивает меня крепче и крепче.

Мои соперники перешли к скачкам, и бой превратился в смертельно-опасный калейдоскоп. Фигуры бойцов мелькали вокруг меня, появлялись и исчезали, возникая то справа, то слева, то за спиной. Золотые росчерки клинков прошивали морозный воздух, как молнии в грозу. Я вертелся на месте, парируя удары, отбивая выпады и уклоняясь от атак, которые не прекращались ни на мгновение.

Я сражался на пределе. Каждая секунда боя требовала полной отдачи — полной концентрации, полного контроля над телом и оружием. Малейшая ошибка — и клинок соперника найдет брешь в моей защите. Малейшее промедление — и я пропущу удар, который может стать последним. Десять рун горели под кожей, пожирая мои силы, выкачивая жизненную энергию и превращая ее в скорость и мощь. Но силы десяти рун было явно недостаточно.

Гвардейцы превосходили меня во всем. Их атаки следовали одна за другой без перерыва, как волны прибоя — стоило отбить одну, как следующая уже накатывала, не давая ни секунды передышки. Веслав задавал ритм, его заместители поддерживали, и вместе они создавали мощное давление, от которого не было спасения.

Первое ранение я получил на четвертой минуте боя. Клинок Веслава рассек мне левое плечо — быстро и точно, его острие прошло по моей коже, как кисть художника по холсту. Боль обожгла мышцы, и теплая кровь потекла по руке, пропитывая рукав мундира и капая с кончиков пальцев на утоптанный снег.

Я инстинктивно отскочил назад и замер, ожидая, что Веслав остановит бой. По правилам тренировочного поединка, первая кровь означала конец схватки. Так велела традиция. Так поступали все, с кем мне доводилось сражаться на тренировках, но Веслав бой не остановил.

Его зелено-серые глаза смотрели на меня с тем же пустым, ничего не выражающим выражением. Он даже не опустил меч — клинок по-прежнему был направлен мне в грудь, и капля моей крови, стекавшая по его лезвию, искрилась золотом рунного света. Командир медленно повернул голову вправо, затем влево — и подал знак заместителям продолжать. В его жесте читался безмолвный приказ: добить.

Окружившие нас ветераны даже бровью не повели. Они стояли неподвижно, как каменные изваяния. Они с самого начала знали, чем закончится бой. Знали и молчали, потому что были людьми, готовыми выполнить любой приказ без лишних вопросов и колебаний.

Молодые бойцы нервно переглядывались. Они бросали друг на друга быстрые, испуганные взгляды, но не решаясь нарушить строй. Вмешаться не решился ни один. Парни были слишком молоды, слабы и запуганы, чтобы бросить вызов ветеранам.

Бой продолжился, и я понял, что он станет для меня последним. Не тренировочным — последним. Гвардейцы не собирались останавливаться ни после первой крови, ни после второй, ни после третьей. Они планировали забить меня, как забивают загнанного в угол зверя — медленно и методично, наслаждаясь процессом.

Я бился, сжав зубы. Сбежать я не мог — не мог физически, потому что был окружен, и не сделал бы это даже имея такую возможность, потому что не смог бы жить с таким позором. Лучше сдохнуть здесь, в этом заснеженном дворе, под ударами мечей собственных гвардейцев, чем прожить остаток жизни с клеймом труса, сбежавшего от собственной гвардии.

Они не убили меня сразу, и я не понимал почему. Могли — легко, одним ударом, в любой момент за последние три минуты. Веслав мог воспользоваться любой из десятков открывшихся брешей в моей защите и вонзить клинок мне в сердце. Его заместители могли атаковать одновременно с двух сторон, и я бы не успел блокировать оба удара. Но они этого не делали. Они резали меня — медленно, методично, как мясники. Наносили раны, но не смертельные. Пускали кровь, но не убивали.

Они хладнокровно играли со мной. Развлекались. Показывали гвардейцам, на что способен их командир, и на что не способен юный князь. Демонстрировали разницу в силе, опыте и мастерстве — наглядно и унизительно, а когда шоу закончится, и я упаду, обессиленный и истекающий кровью, они добьют меня.

Понимание этого разбудило во мне то, что я давно научился контролировать, — черную, первобытную ярость, которая поднималась из глубин моего существа, как лава из жерла вулкана. Ярость, не имеющую ничего общего с человеческим гневом. Ярость, рожденную на Играх Ариев, выкованную в горниле бесчисленных битв, закаленную кровью десятков убитых. Ту самую ярость, которая превращала меня в берсерка — безумного, безжалостного, не знающего ни сострадания, ни пощады.

Я сплюнул кровь на утоптанный снег, перехватил меч двумя руками и бросился на Веслава. Мой клинок вспыхнул ослепительным золотом, десять рун выплеснули остатки силы разом, без оглядки на последствия, и мир вокруг замедлился до состояния густого, вязкого сиропа. Я видел каждую снежинку, висящую в воздухе, каждую каплю крови, медленно летящую с моего клинка, каждое движение мышц на лице Веслава.

Я ударил — яростно, безрассудно, вкладывая в атаку всю силу, которая у меня осталась. Мой меч обрушился на клинок командира, он поставил блок, но его руки дрогнули. Я атаковал снова и снова как безумец, не заботясь о защите, не думая о ранах и ручейках крови, текущих по моему телу. Мой клинок метался из стороны в сторону, рисуя в воздухе золотые узоры, и каждый удар нес в себе всю мою ярость, всю боль, все отчаяние человека, загнанного в угол и решившего умереть стоя.

Гвардейцы решили закончить бой, и бросились в атаку втроем одновременно. Их клинки сияли золотом, а Рунная Сила давила на разум, и я тонул в ней и задыхался, будто мне не хватало воздуха. Я почти исчерпал запас Силы и понял, что если продолжу сражаться, то упаду от слабости и потери крови.

Я не хотел умирать на коленях. Не хотел падать. Хотел стоять — до самого конца, до последнего удара, до последнего вздоха. Хотел, чтобы молодые парни, наблюдающие за моей гибелью, запомнили — юный князь Псковский не сдался, не побежал и не попросил пощады.

Я поднял клинок и направил его на Веслава.

— Давай, — прохрипел я, сплевывая кровь. — Заканчивай этот цирк. И передай тому, кто заказал мою смерть, что расплата обязательно придет!

Веслав смотрел на меня молча. Его зелено-серые глаза были по-прежнему пусты, но в их глубине читалось уважение. Он усмехнулся, поднял меч и направил его мне в сердце.

В следующее мгновение все изменилось. Давление Рунной Силы обрушилось на казарменный двор, как ударная волна — невидимая, беззвучная, но ощутимая физически. Снег взметнулся вихрем, метель на мгновение замерла, а воздух стал таким плотным, что стало трудно дышать.

В центре тренировочной площадки материализовался князь Волховский. Он появился из ниоткуда, словно соткался из кружащего снега и зимнего воздуха. Молодые бойцы рухнули на колени, они хрипели, стонали и скулили, словно щенки, придавленные огромной лапой.

Ветераны сопротивлялись давлению Силы. Руны на их запястьях вспыхнули, тренированные тела напряглись, а костяшки пальцев, вцепившихся в рукояти мечей, побелели как снег. Они упорно держались на ногах — бледные, с налитыми кровью глазами, со вздувшимися венами на висках, но это стоило им чудовищных усилий.

Несколько бесконечных мгновений, показавшихся мне вечностью, Волховский стоял неподвижно, опираясь на зажатую в правой руке неизменную трость с серебряным набалдашником в форме волчьей головы. Выцветшие голубые глаза обвели двор — медленно, оценивающе, и на мгновение остановились на мне.

Его лицо было похоже на непроницаемую маску, но на мгновение его глаза сузились, тонкая синеватая жилка на виске дрогнула, а тонкие пальцы крепче сжались на серебряном набалдашнике трости.

А потом он начал двигаться. Волховский перемещался в пространстве не рывками, а скользил по воздуху подобно призраку. Черный мундир с серебряным шитьем развевался вокруг его стройного тела, как крылья ночной птицы. Трость в его руке двигалась с завораживающей текучестью — она описывала плавные дуги, словно старик прогуливался по парку и помахивал ей в такт какой-то неслышной мелодии.

Веслав атаковал его первым и нанес рубящий удар сверху, быстрый и мощный. Клинок рассек воздух с протяжным свистом, и горящая золотом трость встретила сталь. Меч Веслава переломился пополам, как сухая ветка. Обломки разлетелись в стороны, медленно вращаясь и сверкая в тусклом зимнем свете, а серебряная волчья голова ткнулась Веславу в грудь.

Командира подняло в воздух и швырнуло через весь двор. Он пролетел несколько метров, раскинув руки в стороны, врезался в стену казармы, а затем сполз по камням и остался лежать в сугробе, не шевелясь.

Заместители напали на Волховского с двух сторон одновременно, в скачке, вложив в удар всю рунную мощь. Старик даже не повернул головы. Трость описала короткий полукруг, сделав два легких касания: набалдашник ткнулся в грудь высокому, а рукоять скользнула под клинок приземистого и уперлась ему в ребра.

Обоих бойцов подбросило в воздух. Высокий пролетел через весь двор, перевернулся в воздухе и рухнул в кусты у дальней стены. Приземистый врезался в деревянные ворота казармы, проломив одну из створок, и исчез в облаке щепок и снежной пыли.

Затем призрак в черном мундире заскользил между остальными. Старик перетекал от одной позы в другую — плавно, бесшумно, не касаясь ногами снега. Ветераны корчились от боли, стоя на коленях, а трость золотым росчерком гуляла среди коленопреклоненных фигур. Они по очереди взмывали в воздух, пролетали через двор, как куклы, и впечатывалось в стену или в сугроб.

Семирунники, восьмирунники, девятирунники — прославленные ветераны, гордость Псковского княжества, воины, внушавшие страх врагам и уважение союзникам, разлетались в стороны, словно кегли в городках, а черный призрак с золотой тростью в руках кружил между ними.

Это длилось считанные секунды, но для меня они растянулись в вечность — вязкую, медленную, заполненную свистом трости, глухими ударами и стонами поверженных бойцов. Когда старик остановился и замер посреди двора, вокруг не осталось ни одной стоящей фигуры.

Сводящая с ума боль исчезла и давление рунной силы. Я стоял посреди заснеженного двора, шатаясь и истекая кровью, окруженный телами поверженных гвардейцев. Молодые бойцы поднимались с колен, потирая виски и тряся головами, словно оглушенные. Ветераны стонали, некоторые из них пытались подняться на ноги, но вновь падали на снег.

Волховский постоял мгновение, глядя на результаты своей работы, а затем растворился в воздухе и возник прямо передо мной. Его черный, расшитый серебром мундир выглядел безупречно — на нем не было ни пятнышка крови. Старик стряхнул с рукава невидимую пыль и сделал шаг вперед.

Пронзительный взгляд бледно-голубых глаз встретился с моим, в котором, наверное, читалось все — боль, ярость, стыд, и злое, отчаянное упрямство юнца, который едва не погиб из-за собственной гордости и глупости.

— Слабоумие и отвага, — сказал старый князь, усмехнувшись, и аккуратно ткнул меня в грудь тростью. — Запомни, мальчик: лучше быть навсегда опозоренным, но живым, чем сдохнуть, сохранив пресловутую честь ария!