Искушение

17. Стелла

Дни шли один за другим.

Стелла слышала, как через два дня после её возвращения, посетил отчий дом Стас, её отец. Девушка сжалась в комок, не желая ни видеть отца, ни давать ему какие-то объяснения своей длительной отлучки. Но делать этого не пришлось. Генерал, который словно поселился у двери комнаты Стеллы, тихо, но достаточно отчетливо, прошипел любопытствующему сыну:

— Пошел вон!

— Папа! Что это значит?! — возмущался Стас, — мы с Ираидой должны знать, что произошло. Хотя бы для того, чтобы понимать, как нам вести себя дальше с нашей дочерью! Она начудила и накуролесила, поставила меня в двусмысленное положение перед «партнерами»! И теперь должна дать хоть какие-то объяснения.

— Вы ей много чего должны, — ответил генерал, — а вот она — (кивок в сторону закрытой двери) — вам ничего не должна. А потому — пошел вон! Если Стелла захочет с вами говорить — так и будет. А пока дай ей покоя!

Стелла не хотела.

Дед, который увидел её в первые минуты после возвращения, который, если и не понял, то принял все, что с нею случилось, как не странно, стал единственным человеком, которому был разрешен доступ в её пространство.

Девушка просыпалась ранним утром. Снова и снова удивлялась тому, что генерал не оставляет включенную на полную громкость радиоточку, чтобы с утра порадоваться нерушимости великого союза. Она ждала, когда родители уйдут на работу, и только после этого выходила из комнаты. Всегда одетая. Всегда застёгнутая на все пуговицы.

— Дедушка, — звала негромко Стелла, — уже проснулась. Давай позавтракаем.

Генерал отворял дверь своей комнаты:

— Да я уже понял. Слышал, как ты там шебуршишь. Идем в кухню, сварганим чего-то пожевать.

Дедушка и внучка неторопливо отправлялись в кухню. Стелла открывала холодильник, рассматривала его содержимое:

— Дедушка, что бы ты хотел на завтрак?

— Не, — отвечал генерал, — то пойлочко, что ты какавой зовёшь, я точно пить не буду. Давай заварим чайку и наварганим горячих бутербродов.

Стелла ставила на конфорку чайник, нарезала колбасу и сыр, укладывала нарезку на куски багета и ставила все это в микроволновку.

— Ешь давай, — генерал смотрел на внучку, которая, откусив небольшой кусочек, клала недоеденный бутерброд в тарелку.

— Не хочу больше, — Стелла в несколько глотков допивала свой чай, — я пойду в ванную, выкупаюсь.

Генерал тяжело вздыхал, глядя вслед внучке.

Думал: «Да что же это такое?! Девочка проводит в ванной комнате едва ли не половину дня. Никогда не принимает ванну, потому как через дверь отчетливо слышно звук льющейся воды из душа. Когда же настанет тот день, в который очистится её душа хоть немного»!

О чистоте тела генерал не беспокоился. Порезы на теле, как он предполагал, должны со временем затянуться. Синяки на лице стали едва заметными. Покрылся корочкой багровый рубец от ошейника на шейке девушки. Еще пройдет немного времени, и корочки эти отвалятся, оставив после себя нежную кожу. Но вот отвалятся ли корочки с души? И отвалятся ли вообще? На этот вопрос у генерала ответа не было.

После нескольких попыток разговорить внучку в первые дни после её возвращения, затею эту генерал оставил. Стелла сжималась в комок. В глазах страх сменялся ненавистью. Девушка вставала из за стола:

— Я пойду в ванную. Выкупаюсь.

Генерал ругал сам себя: «Вот ведь старый любопытный поц! Дай девочке прийти в себя! Не терзай её и не выспрашивай! Захочет, сможет — расскажет сама! А если не захочет — будь рад, что твоя кровиночка вернулась домой! Если и не невредимой, то живой»!

Прошло две недели.

Однажды утром, Стелла, отщипывая кусочки от любимой булки, взглянула на генерала в упор:

— Дедушка, скажи мне, ты что — антисемит?

Генерал едва не поперхнулся:

— С чего ты взяла?!

— Ты все время называешь маму то тупой жидовкой, то какими-то другим, неприятными словами, смысл которых не оставляет сомнения в том, как ты к ней относишься.

Генерал, допив свой чай и отодвинув чашку, ответил:

— Нация здесь ни при чем. Все, что я говорю, имеет отношение только к твоей матери, а не к народу. Понимаешь, еще когда она пришла в наш дом, я понял, что для неё важен только её собственный комфорт. Иметь крышу над головой, статус замужней женщины, тратить деньги, приносимые в дом мужем. И это всё! Её больше ничего не интересовало! Её не интересовало, где шляется по ночам вроде бы как любимый муж. Ей было безразлично, что за её дочерью ухаживает свекровь. Лишь бы дитё не орало по ночам, а как и кто это обеспечил — Ираиде было насрать. Наверное, я перегнул палку, называя её тупой жидовкой, но делал я это только из желания хоть как-то расшевелить эту фляку! Пробудить хоть какие-то эмоции. Заставить чувствовать и действовать!

Генерал замолчал. Задумался. Взглянул на внучку:

— Ты знаешь, что такое фляка?

Стелла пожала плечами. О таких тонкостях она как-то не задумывалась.

— Фляка — это внутренняя кишка, мягкая и разваристая, не имеющая никакой мышечной структуры. Это самое подходящее наименование для человека без внутреннего стержня. Я не знаю, почему твоя мать стала именно такой. Что было тому причиной. Не исключаю, что многовековые гонения, приучившие евреев выживать в любых условиях, сохранять жизнь себе и своему потомству, сделали такими многих из них, — генерал, закончив монолог, смотрел на внучку, которая, встав из-за стола, убирала в мойку грязные тарелки и чашки.

Смахнув крошки со стола, Стела в упор посмотрела на деда:

— Знаешь, наверное, вот эта приспособляемость, вот это желание выжить любой ценой, которое ты так осуждаешь в маме и её народе, помогли мне сохранить жизнь в том аду, где мне довелось побывать.

Стела направилась к выходу из кухни. Обернулась на пороге:

— Дедушка, я тебя попрошу, не оскорбляй маму хотя бы, когда я это могу услышать.

Генерал вспыхнул:

— Да какая она мать?! Неужели ты не понимаешь, что ей всегда было начхать на тебя?!

— Не знаю, — задумчиво проговорила Стелла, — дай мне время, чтобы самой во всем разобраться.

Генерал обижено ответил:

— Может ты хоть поговоришь тогда с нею? А то я сижу, как цепной пес, у твоей двери и никого к тебе не допускаю.

Стела вернулась, обняла деда:

— Спасибо тебе. Но нет. Пока нет. Я не могу никого видеть, кроме тебя.

— Но почему?! — недоумевал генерал.

— Потому что после всего, что ты увидел в первые минуты, ты не стал терзать меня вопросами. Ты сразу принял мою сторону, не выясняя, кто прав, а кто виноват в сложившейся ситуации. За что я тебе благодарна. А мама — она станет о чем-то спрашивать, а отвечать я еще не готова.

Стела коснулась губами начавшей лысеть макушки генерала.

Ранние октябрьские сумерки сгустились за окном, когда Стелла услышала стук каблучков в коридоре и поняла, что Ираида пришла домой после работы. Каблучки, стучавшие вначале часто и бодро, замедлились, когда женщина приблизилась в закрытой комнате дочери. Тотчас скрипнула дверь комнаты генерала:

— Иди к себе, Ираида.

Женщина приоткрыла рот от удивления. Чуть ли не впервые за все годы жизни в этом доме, её назвали по имени, данном родителями, а не иркой или тупой жидовкой.

— Как она? — услышала Стела голос матери.

— Не знаю, — Стела не видела, как генерал пожал плечами, но догадалась, что это было именно так, — иди в свою комнату. Когда будет нужно — девочка сама тебя позовёт. Нерешительный, медленный стук каблучков стих в конце коридора огромной генеральской квартиры, и, как последним аккордом, увенчался звуком захлопнувшейся двери.

Молчал выключенный телевизор, таращившийся из угла слепым бельмом экрана. Молчал музыкальный центр. Диски и кассеты грустно смотрели на свою хозяйку, не понимая, почему она не хочет послушать музыку. Но Стела хотела слышать только шум ветра за окном и равномерное постукивание капель дождя в стекло.

Стас не понимал, что могло приключиться с дочерью. Нет, он, конечно, отдавал себе отчет в том, что девочка попала в переделку. Но что такого могло произойти, чтобы она, вернувшись домой, заперлась в комнате и никого не подпускала к себе, кроме деда. Деда, которого Стелла, насколько помнил Стас, всегда считала тупым отграниченным солдафоном.

Стас пробовал расспросить отца о том, что известно генералу о «приключениях» его дочери. Генерал, едва услышав это «приключения», размахнулся и отвесил сыну пощечину:

— Не смей! Не смей говорить о том, чего не видел!

— Ну так просвети меня! — вспыхнул Стас, потирая щеку, — чего такого я не удосужился увидеть?!

— Если бы жил в доме, а не шлялся по бабам, то не задавал бы сейчас таких вопросов! — продолжал отчитывать сына генерал.

— На себя посмотри! — ухмыльнулся Стас, — можно подумать, что ты у нас образец нравственности и эталон отцовства!

Генерал сник:

— Какой я, к черту, образец. Был бы нормальным отцом, то вырастил бы нормального сына, нормального мужчину, а не безответственного кобеля. Ты думаешь, я не знаю, откуда у тебя деньги, чтобы содержать вторую семью? Думаешь, что папа у тебя тупой, контуженый на всю голову?! Думаешь, что не понял того, что ты давным давно приобщил Стеллу к своим делишкам?

— Откуда ты знаешь? — Стас, испугано сжавшийся после слов отца, вскинул голову и посмотрел в глаза генералу, — а если знаешь — то почему молчал все время?! Почему ничего не говорил, когда у Стеллки ночевал то один, то другой мужик?! А в последнее время Анькин сынок вообще не вылезал из нашего дома?! И с чего ты взял, что у меня есть вторая семья?!

Генерал вздохнул:

— Ты ведь знаешь, что наш Город в шутку называют «большой деревней»? так вот я тебе скажу, что в каждой шутке есть доля шутки. Рано или поздно все, что стремишься скрыть — становится известным. Это я о том, что у тебя на стороне есть женщина и ваш общий ребенок.

— Ираида тоже знает? — голос Стаса стал хриплым.

— Да насрать мне на то, о чем знает Ираида, а о чем нет! Ей все твои похождения безразличны, как я думаю! А вот того, что вы девочку «упустили», я вам никогда не прощу! Ни вам, ни себе!

— Что значит — упустили? — продолжал возмущаться Стас, — да к ней, что называется, на бешеной козе не подъедешь!

— Значит, плохо «подъезжал» и не с той стороны! — одернул Стаса отец. Добавил, немного успокоившись:

— Не смей её трогать, пока всё хоть немного не «устаканится». И к своим делам её больше привлекать не смей! Больше я этого не допущу! Ты меня хорошо понял?!

— Да понял я, понял, — Стас вздохнул, почувствовав, что буря миновала, и отправился в свою комнату.

Ираида лежала на диване и смотрела очередное ток-шоу по телевизору, который был включен на полную громкость.

Встречаясь с Анной в коридорах Пароходства, Стас стремился пройти мимо как можно быстрее. Делал вид, что не заметил сотрудницу, если это ему удавалось. Если же не удавалось, то быстро поздоровавшись, сославшись на неотложные дела, спешил дальше.

Анна, по-началу удивлявшаяся такой холодности Стаса, вскоре перестала озабочиваться его поведением. Вскоре перестала думать об этом. Что там творится в семье сотрудника — её волновало меньше всего. Намного больше беспокоило женщину самочувствие сына, который болезненно переживал разрыв со Стеллой и никак не мог смириться с тем, что девушка его бросила.