Из зарубежной пушкинианы

Дневник Джона Рэндольфа Клея

Тонкая тетрадь, всего пятнадцать страниц, плотно исписанная мелким бисерным почерком по-английски. На первой странице перо вывело красивыми крупными буквами: Джон Рэндольф Клей, секретарь посольства США в Санкт-Петербурге, 1830. Это был дневник, который в 1830–1831 годах вел секретарь, а впоследствии поверенный в делах американского посольства при русском дворе. На страницах мелькали знакомые имена пушкинского Петербурга: Нессельроде, Ливен, Давали, Фикельмоны, Юсуповы, Пушкины… Бумага была плотная, видимо, французского производства: Клей писал поверх страниц французского календаря; слева — числа и дни недели, справа — имена святых. Впрочем, этим календарем автор дневника никак не пользовался, даты и дни недели проставлял сам. Я перелистывал страницы тетради и понимал, что времени у меня нет совсем. До закрытия отдела рукописей оставался час, а завтра утром я улетал из Вашингтона домой. Поэтому надо было срочно сделать ксерокопию, а читать и разбираться уже дома.

Несколько ксероксов стояли у стены читального зала. Чтобы снять ксерокопию одной страницы, нужно было опустить в щель аппарата один дайм — десятицентовую монету. Я подошел к дежурному полицейскому, огромному негру, сидевшему за столом у выхода, и разменял у него несколько долларов на даймы. Я уже успел скопировать несколько страниц, когда дежурная остановила меня. Переплетенные рукописи запрещалось копировать самому. Следовало оставить заказ, оплатить его, и через неделю копия будет готова. Так я и сделал. Оставалось лишь позвонить в Принстон и попросить моего друга профессора Джорджа Тэйлора получить и прислать мне в Москву драгоценную копию.

При выходе из здания Томаса Джефферсона, где помещалась Библиотека Конгресса, полицейский не обратил на меня ни малейшего внимания. Я вспомнил, что и при входе никто не проверял ни моего паспорта, ни сумки. Как мне объяснили знакомые, во многих американских библиотеках книги и рукописи имеют экслибрисы, обработанные слабым радиоактивным препаратом. Зажигается табло, и по сигналу тревоги злоумышленника немедленно останавливают. Нет, это не знак доверия к читателю, а просто рациональное использование современной техники.

Я вышел на оживленную 1-ю улицу, по которой медленно протекал бесконечный поток машин. Под беспощадным августовским солнцем город задыхался от раскаленного асфальта и бензинового угара. Впереди в знойном мареве будто проплывал белоснежный купол конгресса. За конгрессом, перед Национальной галереей, я прошел мимо увитого плющом здания Смитсоновского института, похожего на староанглийский замок и странно контрастировавшего своими башнями и зеленью на фоне тяжеловесной безликой архитектуры города. Только утром в этом здании, в институте Кеннана, я напал на след дневника. На его розыски у меня был всего один день. И вот теперь, когда я нашел его, нужно было уезжать, а дневник оставался непрочитанным. Эта мысль не давала мне покоя.

Я еще не знал в этот знойный вечер, что завтра мне предстоит самый трудный из пережитых мной перелетов. Американская администрация отменила прямые авиарейсы из США в Москву. Я улетал последним рейсом Аэрофлота. Целый день наш самолет не заправляли, а когда мы наконец поднялись в воздух, то объявили, что горючего мало и мы вынуждены сделать посадку в Канаде. Потом — бессонная ночь в аэропорту в Монреале и перелет через океан. В общем, у меня было время вспомнить историю моей американской находки. История эта началась давно…

Вскоре после гибели Пушкина В. А. Жуковский написал в феврале — марте 1837 года письмо Бенкендорфу, в котором подвел итог порученному ему делу: разбору бумаг покойного поэта. В этом письме В. А. Жуковский, в частности, писал: «Пушкин был знаком целому Петербургу; сделали для погребения его то, что делается для всех; дипломатический корпус приглашен был, потому что Пушкин был знаком со всеми его членами». Именно это свидетельство В. А. Жуковского побудило впоследствии П. Е. Щеголева, исследовавшего дуэльную историю и гибель поэта, обратиться к материалам донесений дипломатов, современников Пушкина, аккредитованных при русском дворе. Собирать и изучать этот материал П. Е. Щеголев начал еще до Первой мировой войны. Вот как пишет об этом он сам:

«Предполагая, что в депешах и донесениях иностранных дипломатов, находившихся при Петербургском дворе в 1837 году, могут оказаться сведения, любопытные для истории дуэли Пушкина с бароном Геккерном, я обратился в Пушкинскую академическую комиссию с просьбой о содействии в разыскании сих материалов. Комиссия отнеслась весьма сочувственно к моему предложению и постановила возбудить соответствующее ходатайство у министра иностранных дел. Министр, идя навстречу ходатайству комиссии, поручил нашим представителям при иностранных дворах войти в сношение с министрами держав, при которых они аккредитованы, по вопросу об извлечении из дипломатических архивов могущих там быть сообщений о дуэли и смерти Пушкина. Поручение министра было выполнено нашими представителями в Афинах, Берлине, Вашингтоне, Вене, Дрездене, Копенгагене, Лондоне, Мюнхене, Париже, Риме, Стокгольме и Штутгарте. Безрезультатными оказались только поиски в Афинах и Вашингтоне… В ответ на обращение нашего посла в Вашингтоне Государственный департамент уведомил его, что „несмотря на тщательный пересмотр донесений, как г-на Клея, так и генерального консула Абрагама П. Гибсона, и разной другой переписки за 1837 год, не удалось найти каких-либо сведений, касающихся дуэли и преждевременной смерти русского поэта“».

Итак, поиски в Вашингтоне, проведенные еще в начале XX века по инициативе П. Е. Щеголева, не дали ожидавшихся им результатов. Но ведь архив Клея мог содержать другие материалы как о самом Пушкине, так и о его окружении. Известно, например, как много интереснейших сведений почерпнул П. Е. Щеголев из депеш вюртембергского посла князя Гогенлоэ-Гирхберга. Даже в наши дни изучение этого архива на месте, в Штутгарте, открыло новые неизвестные ранее подробности. И только в наши дни были опубликованы интереснейшие материалы из нидерландских архивов. Сам П. Е. Щеголев считал необходимым продолжить розыски во французских архивах, когда писал, что «приходится все-таки предполагать, что в архивах французского министерства иностранных дел находятся и остаются неразысканными и другие сообщения о деле Пушкина или, по крайней мере, о роли д’Аршиака». Но дипломаты писали не только о гибели Пушкина. Они оставили воспоминания о том, что Анна Ахматова называла «пушкинской эпохой, пушкинским Петербургом».

Духовное, нравственное бытие Пушкина безгранично, оно продолжалось и после его смерти и будет продолжаться всегда. Но его физическая жизнь, такая короткая, особенно если смотреть на нее с расстояния, которое отделяет нас от Пушкина, протекала в реальном масштабе времени, среди реальных людей, современников Пушкина, которых он или озарил своим светом, или предал суду потомков. Вот почему никогда не утрачивался интерес к документам пушкинских современников. В них остается отзвук пушкинской эпохи, которую Пушкин сделал интересной тем, что в ней жил.

Обо всем этом я думал в Москве, еще только готовясь к поездке в США на Международную конференцию по физике. Именно в это время я нашел в литературе указание на то, что в отделе рукописей Библиотеки Конгресса в Вашингтоне находится архив Джона Рэндольфа Клея и в нем его неопубликованный петербургский дневник.

После конференции времени на поиски оставалось мало, и Джордж Тэйлор посоветовал поторопиться. В 1974 году бывший американский посол в Москве Джордж Фрост Кеннан основал в Вашингтоне институт, который ныне носит имя его деда, Джорджа Кеннана (1845–1924). Джордж Кеннан, исследователь и путешественник, много лет посвятил изучению России, с большой симпатией относился к нашей стране. Во многом благодаря его деятельности Америка времен Вудро Вильсона узнала правду о нашей революции. Задача института Кеннана — изучение советско-американских культурных и исторических связей, систематизация и изучение русских архивных материалов в США. В 1981 году институт Кеннана заканчивал работу по созданию сводного каталога всех русских архивов в США. Среди прочего в нем должны были находиться архив и дневник Клея. Для посещения института Кеннана требовалось специальное разрешение, которое выхлопотал все тот же Тэйлор, сосед Кеннана по Принстону. Вот каким образом я оказался в последний день в институте и разыскал в его каталоге ссылку на архив и дневник Джона Рэндольфа Клея, хранившиеся в отделе рукописей Библиотеки Конгресса. И уже через несколько часов я держал в своих руках дневник и письма Клея.

Ранним утром 9 августа 1830 года у причала Кронштадтской гавани бросил якорь английский фрегат. Зябко кутаясь в рединготы и придерживая шляпы, которые трепал ветер, на берег сошли двое. Взглянув на паспорта путешественников, офицер отдал честь и указал на стоявший у причала парусник. Через несколько часов они увидели горевший на солнце шпиль Адмиралтейства. А в полдень, когда с кронверка Петропавловской крепости раздался пушечный выстрел, их карета подъехала к гостинице Демута на Мойке. Так начался первый петербургский день секретаря американского посольства при дворе Николая I Джона Рэндольфа Клея. Его спутником был сам посол США Джон Рэндольф Роанеке, но он пробыл в Петербурге всего сорок дней. В конце сентября посол заболел, переехал в Лондон и вскоре навсегда покинул Европу.

Клею в день приезда в Петербург шел двадцать второй год. И это была его первая поездка за границу, да еще с важной дипломатической миссией. Он родился в Филадельфии в семье скромного достатка и рано потерял родителей. Роанеке усыновил его. Когда в сентябре 1829 года президент Джексон поручает Роанеке возглавить посольство в России, тот приглашает Клея в качестве секретаря. И теперь Джон Рэндольф Клей, молодой начинающий дипломат, оказывается один во главе американской миссии при дворе могущественнейшего европейского монарха. Будучи всего лишь секретарем посольства, не имея ни опыта, ни положения, ни связей, он в ответе за всю миссию. Юноша из американской «глубинки», из общества, поднявшегося на дрожжах молодой буржуазной демократии, попадает в полуфеодальную Россию, в высший петербургский свет. Это было не просто путешествие из Нового Света в Старый, а переселение в другую эпоху. Сам Клей еще не знал тогда, что ему суждено прожить в России ровно семь лет. Открывшийся ему незнакомый удивительный мир поразил его, он был переполнен впечатлениями. Чтобы не забыть, не растерять их, Клей начал вести дневник.

И вот наконец пришел долгожданный пакет с копией дневника. Теперь можно было читать и не торопиться. Да и торопиться было трудно, читать приходилось медленно, с лупой, с трудом привыкая к почерку, к сокращениям, к незнакомой транскрипции русских имен.

Я убедился, что Клей задумал писать дневник еще на родине. Об этом свидетельствует его первая запись:

«28 сентября. Я сидел за обедом, когда м-р Роанеке протянул мне адресованное ему письмо президента, в котором сообщалось, что м-р Роанеке назначен министром в Россию. И тут же м-р Роанеке протянул мне свой ответ президенту, который я привожу на предыдущей странице».

И действительно, на предыдущей странице рукою Клея переписан ответ Роанеке президенту Джексону, датированный 24 сентября 1829 года. В этом ответе Роанеке подтверждает получение через госсекретаря Ван Бьюрена письма президента и выражает благодарность за назначение, которое, по его словам, было для него неожиданным. Итак, после этого назначения прошел почти год, прежде чем посольство прибыло в Петербург. На следующей странице дневника нарисованы скалы и какая-то рыба, похожая на акулу. Под рисунком Клей делает такую запись:

«Скалы, которые я видел 9 июля 1830 года с борта американского судна „Конкорд“ вблизи берегов Ньюфаундленда. Расстояние около двух с половиной миль».

Путь от Ньюфаундленда до Кронштадта занял ровно месяц (видимо, с остановкой в Англии). Первая петербургская запись в дневнике датирована 22 сентября 1830 года: «Написал м-ру Бибикову относительно трех ящиков в таможне. Получил записку от м-ра Булгакова, уведомляющую, что он переправил три письма м-ру Мунро в Варшаву».

Клею еще предстоят длительные переговоры о таможенных пошлинах на американские товары. Переписка с петербургским почтовым директором и управляющим почтовым ведомством К. Я. Булгаковым связана с тем, что дипломатическую почту Клей посылал через французского консула в Варшаве. Через неделю Клей снова заносит в дневник:

«29 сентября. Мой день рождения. Мне исполнилось двадцать два года. Миссис Вильсон подарила мне кекс. Получил записку от м-ра Дивова [служащий министерства иностранных дел], в которой просят подтвердить, что ящики, задержанные таможней, принадлежат г-ну Роанеке.

30 сентября. Послал записку м-ру Дивову и уплатил за ящики 90 рублей. Заплатил за доставку газет 32 рубля 40 коп., дал рубль на чай».

Дневник пестрит записями о денежных расчетах: покупки, долги и даже мелкие чаевые. И это неслучайно. Клей испытывает мучительные материальные затруднения. Как поверенный в делах США, он обязан быть при дворе, являться на приемы и принимать сам. Между тем он получает всего лишь жалованье секретаря, которого для жизни в Петербурге не хватает. Годового дохода Клея в 2000 долларов (приблизительно 10 000 рублей) едва хватало на оплату квартиры (Клей снимает квартиру в доме Киртнера на Почтамтской улице, рядом с Исаакиевской площадью) (Нистрем), почтовых расходов и найм кареты. Но и эти деньги Клей получал не полностью. Из записей в дневнике видно, что жалованье начислялось в голландских гульденах, которые из Амстердама Клей получал в рублях в банке Штиглица в Петербурге. При обмене значительная сумма терялась. В дневнике то и дело мелькают записи о расходах на одежду, ламповое масло, визитные карточки, гравирование таблички с надписью «Поверенный в делах США» и даже парадный мундир, за который Клей уплатил 250 рублей. В этом мундире ему предстоит впервые представляться в Зимнем дворце.

В октябре 1830 года в дневнике впервые упоминается имя министра иностранных дел Нессельроде. Клей добивается аудиенции; ему предстоят длительные переговоры:

«1 октября. Написал м-ру Рэндольфу [Роанеке] и приложил записку графа Нессельроде. Штиглиц отошлет это через Амстердам.

5 октября. Написал м-ру Рэндольфу и отослал ему три полученных вчера письма. Получил записку от его превосходительства графа Нессельроде, в которой он сообщает, что примет меня завтра в 2 часа пополудни. Получил два письма от церемониймейстера Двора; в одном он извещает, что Двор объявил траур на две недели по случаю смерти его королевского высочества герцога Вюртембергского; в другом — два билета на заседание академии национального искусства».

Следующие за этим записи в дневнике отражают активную дипломатическую деятельность Клея. Уже 20 сентября 1830 года, на следующий день после отъезда посла, Клей обращается к князю Ливену, исполнявшему в отсутствие Нессельроде обязанности министра иностранных дел, с просьбой принять его. Клей, выполняя поручение посла Роанеке, добивается заключения морского и торгового договоров. Восемь дней спустя, когда Нессельроде вернулся, Клей возобновляет свою просьбу. Первая встреча с Нессельроде состоялась 6 октября 1830 года. Клей сообщает ему об отъезде посла в Лондон и пытается привлечь его внимание к договорам. Ниже мы увидим из дневниковых записей, что Нессельроде уклоняется от этого, ссылаясь на политическую неустойчивость в Европе. К тому же и холера распространилась в России, и потому правительству не до того. Нессельроде не говорит открыто об истинных причинах: о восстании в Польше и о сближении с Англией, которая косо смотрит на предлагаемый США морской договор. В дневнике мелькают записи об отсылке донесений госсекретарю (сначала Ван Бьюрену, потом Ливингстону), о ходе переговоров с Нессельроде, о европейских и в особенности польских событиях.

Вот как Клей описывает свою первую аудиенцию у царя. Она состоялась 18 декабря 1830 года.

«17 декабря. Получил письмо от графа Потоцкого, церемониймейстера Двора, с приглашением на прием, который Его величество устраивает для дипломатического корпуса завтра во дворце. Вскоре после этого пришло письмо от графа Нессельроде с уведомлением, что после приема меня представят императору.

18 декабря. Нанял карету за 25 рублей. Надел парадный мундир: синий камзол с золотым шитьем на воротнике, обшлагах и карманах, белые бриджи, туфли с золотыми пряжками, шляпу, украшенную золотыми кружевами. Прицепил сбоку шпагу с золотой кистью и в таком торжественном виде отправился в Зимний дворец в половине двенадцатого. Меня провели через множество великолепных комнат, в которых было не менее 500 лиц в придворных костюмах; я видел церковь, у входа в которую стояли несколько негров, одетых в экзотический костюм; пел церковный хор; наконец я оказался в большом зале, в котором собрались члены дипломатического корпуса. Дворецкий провел нескольких из нас в соседнюю комнату, где мы должны были представляться. Здесь мы прождали не менее часа с половиной, глядя в окно на Неву и в ожидании императора с тревогой прислушиваясь к каждому шороху. Наконец, когда я стал терять терпение, дверь отворилась и в комнату вошел не император, а церемониймейстер Двора в сопровождении целого штата разодетых придворных. Сначала я принял его за императора, но скоро понял, что ошибся. Граф Потоцкий задал мне несколько вопросов и удалился по своим делам. Прошло еще 10 минут, и я вместе с м-ром Мюллером, генеральным консулом Вюртемберга, был приглашен в великолепную комнату, достопримечательностью которой был красный пол, выложенный золотой мозаикой.

Николай I оказался высок ростом, около шести футов, хорошего сложения. Одетый в обыкновенную форму гвардейца, он являл собой контраст по отношению к придворным, одетым в расшитые камзолы и шелковые чулки. Его величество приблизился, его манеры были великодушны и устраняли все, что могло смутить меня, и все же во всем этом было что-то, чего я до сих пор никогда не видел, и я чувствовал себя неловко. Дворецкий произнес по-французски: „Месье Клей, поверенный в делах Соединенных Штатов“. Его величество спросил по-французски: „Говорите ли Вы по-французски?“ Я ответил: „Нет, Ваше величество, n’est-ce pas“. Николай: „Где сейчас г-н Рэндольф?“ Здесь я попытался ответить по-французски. Его величество проявил любезность и сказал, что я могу говорить по-английски, и я сказал, что м-р Рэндольф прибыл в Лондон 23 октября. Его величество поклонился, я тоже, и на этом первая сцена закончилась. После этого нас вновь провели через комнаты, переполненные придворными, в зал, где я снова прождал три четверти часа, которые несколько скрасились тем, что я наблюдал за придворными леди и видел среди них трех грузинских княжон. Отсюда нас снова провели через анфиладу комнат в большой зал, который здесь называют „la chambre blanche“^[21], со стенами и колоннами из прекрасного белого мрамора. Несколько дюжин кавалергардов стояло в центре зала. Некоторые из них были очень молодыми людьми и выглядели довольно нелепо. Юноши восемнадцати или девятнадцати лет, от природы физически не одаренные, были в форме, ботфортах и при шпагах, настолько длинных, что были бы впору гренадерам ростом в шесть футов.

Здесь снова пришлось ждать, и только через четверть часа нас провели в приемную императрицы. Я уже привык к великолепию комнат, и эта приемная не была исключением. В ней находилась дюжина красивых фрейлин, видимо, участвовавших в процедуре приема. Императрица стояла на переднем плане, слева от нее — церемониймейстер граф Потоцкий. Мы были представлены ей таким же образом, как и императору. Ее величество спросила на хорошем английском: „Вы недавно здесь?“ Я ответил: „С десятого августа“. — „Вы прибыли сюда на пароходе?“ — „Нет, Ваше величество, на фрегате“. После этого последовал поклон, и представление закончилось. Александре Федоровне около тридцати двух лет. Ее лицо, не слишком красивое, было печально, возможно, из-за положения империи (недавно поступили сообщения о восстании в Польше). У нее изнуренный вид, и несмотря на все старание, она не могла скрыть нервную дрожь в руке, в которой она держала письмо, полученное ею во время нашего приема. После того как закончилось представление генерального консула Вюртемберга, нас проводили, и я отправился в своей карете домой. Так завершилось мое первое появление при Дворе, и я почувствовал огромное облегчение, когда все это осталось позади.

В этот день я обедал с м-ром Гибсоном [консул США в Петербурге] в Английском клубе. Леди Хейтсбсри [жена английского посла] прислала мне записку с приглашением прийти вечером после 10 часов, она хотела бы представить меня княгине Юсуповой. Я отправился к лорду Хейтсбери и оттуда к княгине; она молода и красива, князь — полная противоположность, хотя и не очень стар. Что меня поразило, так это фамильные портреты, на которых его мать и он сам были изображены нагими. Толстый князь ведет себя как шумливый и веселый мальчишка. В половине двенадцатого отправился на маскарад, устроенный в пользу пострадавших от холеры в Москве. Маскарад я никогда раньше не видел. Вернулся домой в два с четвертью ночи. Так закончился этот полный событий день».

Нетрудно понять чувства молодого американца, как бы перенесенного в этот день, 18 декабря 1830 года, в другую историческую эпоху, хотя от Почтамтской улицы до Зимнего дворца рукой подать. Клей вошел во дворец в необычном для него парадном мундире (на который пришлось одалживать деньги у Штиглица), но смотрел на все трезвыми глазами человека из Нового Света. В описании двора и высшего петербургского общества ему не изменяет юмор. Клей проходит километры через парадные залы, ждет в приемной около двух часов, «теряя терпение», «прислушиваясь к каждому шороху», и все это только для того, чтобы обменяться с царем двумя ничего не значащими фразами. А по пути он видит и нелепых кавалергардов, и важного церемониймейстера, которого он по своему трезвому, а потому и наивному представлению принимает за царя, и целый штат разряженных придворных. И все это — маски, маски… Недаром в этот же день вечером Клею довелось быть еще на одном маскараде. Клей, по-видимому, понимает: то, что происходит вокруг, — это спектакль, но он сам не участник его, а зритель, сполна заплативший за входной билет и все-таки почувствовавший «огромное облегчение, когда все это осталось позади».

Странное чувство испытывал я, читая эти страницы дневника. Мне казалось, что вот-вот из-за мраморной колонны навстречу Клею выйдет Пушкин в ненавистном ему камер-юнкерском мундире, что их пути пересекутся уже здесь, сейчас, на приеме в Зимнем дворце. Но тут же я отгонял это наваждение. Пушкин будет «пожалован в камер-юнкеры» только три года спустя. А в этот день, 18 декабря 1830 года, Пушкин — в Москве, точнее, возвращается в Москву из Остафьева, где он гостит у П. А. Вяземского. Я ловлю себя на мысли, что, читая дневник Клея, я думаю о Пушкине, ищу его имя, распутывая паутину мелких строчек. Почему? Может быть, потому, что я шел к этому дневнику по следам П. Е. Щеголева? А может быть, потому, что невозможно быть в атмосфере пушкинского Петербурга и не видеть или хотя бы не предчувствовать появления Пушкина?

Когда читаешь дневник Клея и думаешь о Пушкине, то предчувствуешь и события. Клей и Пушкин — современники, для нас они — где-то рядом.

Для нас, ныне живущих, тридцатые годы XIX века, пушкинское время в пушкинском Петербурге предельно сжаты. И что такое в конце концов разница в полгода, если смотреть на нее с этого расстояния? А ведь только через пять месяцев Пушкин с Натальей Николаевной появятся в Петербурге. И только тогда встреча Клея с Пушкиным станет возможной. Но дневник прервется раньше…

Россия и Петербург производят на молодого американца глубокое впечатление. Об этом говорят несколько скупых, но выразительных строк. Клей называет Петербург «самой красивой столицей мира». Он восторженно описывает свою первую русскую зиму. «Радость от этого прекрасного Санкт-Петербурга в том, что здесь снега и льда сколько душе угодно». Вот как Клей описывает катание с ледяных гор на Неве в эту зиму. Ледяные горы были «искусно сделанными склонами, покрытыми толщей льда и снега. Наверху стоял небольшой отапливавшийся дом. Джентльмен садился на небольшие сани, держа леди перед собой, и они скатывались вниз со скоростью 25 миль в час». Он катается в санях, запряженных лошадьми, по Неве и доезжает до самого Кронштадта.

Буквально одной — двумя фразами Клей очень точно подмечает социально-общественные условия жизни в России, в особенности петербургского общества. «Городское общество строго разделено на классы: одни очень богаты, другие очень бедны. Иностранцу из среднего класса трудно быть на равных как с теми, так и с другими». В этой последней фразе Клей говорит о самом себе. Временами его охватывает острое чувство одиночества. Вот последняя за 1830 год запись в дневнике:

«31 декабря. Последний день года. Как много изменилось за этот год! Год тому назад, в этот же день, я был среди своих друзей, а теперь я в чужой стране, и кто знает, что со мной будет».

И все же записи, которые Клей делает в декабре 1830 года и, в особенности, в январе следующего года, говорят о том, что у него возникают широкие связи в светском обществе и среди дипломатов. Клей вхож в самые модные и авторитетные петербургские салоны, его приглашают на балы и обеды. Об этом говорят и его последние записи в дневнике, которые он делает в январе 1831 года. Записи эти сухи и немногословны и являются как бы точной регистрацией его знакомств.

«1 января. Новогодний день провел дома. Начал писать письмо Джозефу (брат Клея), после того как вернулся от Хейтсбери и Юсуповых.

2 января. Князь Юсупов оставил визитную карточку. Закончил письмо к Джозефу.

3 января. Провел день дома. Продолжал свою корреспонденцию.

5 января. Одолжил 200 рублей у Штиглица, заплатил 100 рублей миссис Вильсон, послал письма лорду Хейтсбери и м-ру Рэндольфу, отослал письмо Джозефу с курьером в Париж.

6 января. Был приглашен в Петергоф и после очень приятного дня вернулся домой в полночь. Смотрел Петергофский дворец, комнаты царя Александра, прекрасный портрет Петра Великого.

7 января. Отправился к графу Фикельмону и был представлен графине.

8 января. Отправился к Юсуповым и впервые у них танцевал. У них был представлен графиням Пушкиной и Лаваль. Вечером в комнатах появились маски, но их легко было узнать.

9 января. Послал визитные карточки Юсуповым, австрийскому послу и Пушкиным. Получил с курьером из Лондона два письма от м-ра Рэндольфа. Написал графу Нессельроде, прося аудиенции. Мороз 12 градусов по Реомюру.

11 января. Вчера нанял за 7 рублей сани и поехал в Академию наук, оттуда — к Гурьевым и Фикельмонам. Вернулся в час с четвертью ночи. Получил письмо от графа Нессельроде, извещающее, что он примет меня завтра в четверть второго.

12 января. Направился в половине второго в министерство иностранных дел и был принят графом Нессельроде. Граф был в своем обычном цивильном костюме. Он был очень занят, и я почувствовал, что должен быть как можно более краток. Я передал его превосходительству адресованное мне письмо м-ра Рэндольфа. Ознакомившись с ним, его превосходительство сказал, что м-р Рэндольф полагает, что ответ должен быть дан правительству США в подходящее время. Однако положение Европы в настоящее время таково, что оно отвлекает почти все внимание правительства императора. Я спросил затем, будет ли дан какой-либо ответ Вашингтону на предложения правительства США, изложенные в письме м-ра Рэндольфа. Его превосходительство сказал, что ввиду крайней занятости правительства европейскими делами никакого ответа не будет. Он добавил, что как только обстоятельства позволят, правительство сообщит м-ру Рэндольфу ответ через князя Ливена [русский посол в Лондоне] и передаст мне копию. Затем я попросил его превосходительство ознакомить правительство с проектом договора по морскому праву (который я захватил с собой). Граф принял его и спросил, был ли с ним ознакомлен князь Ливен. Я ответил утвердительно, но добавил, что договор был возвращен м-ру Рэндольфу еще до его отъезда из Санкт-Петербурга. После этого я уехал.

13 января. Новогодний день по старому календарю. Поздравил всех своих знакомых. Уплатил слугам 25 рублей за поздравление с Новым годом. Здесь есть такой дьявольский обычай. Заплатил курьеру от Нессельроде 25 рублей. Получил визитные карточки от графа Потоцкого, графа Коссаковского, графини Пушкиной…

14 января. Получил несколько визитных карточек.

15 января. Послал м-ру Рэндольфу письмо и сообщил о моей беседе с графом Нессельроде. <…>

27 января. Принялся за корреспонденцию правительству.

28 января. Закончил корреспонденцию и отослал ее французскому поверенному в делах Бургоньи, который переправит ее в Париж. Послал также письмо м-ру Лэю и моему брату. Великая княгиня Елена родила дочь, названную Александрой Михайловной.

29 января. Явился в парадном костюме с поздравлением во дворец. Видел императора».

На этом петербургский дневник Джона Рэндольфа Клея обрывается… Он жил в Петербурге до осени 1837 года, но к своему дневнику более не возвращался. Почему? Может быть, необычные яркие впечатления первых месяцев сменились рутиной дипломатической службы и светской жизни, и не было ни желания, ни времени писать? Кто знает?

Пушкина в дневнике нет. 22 сентября 1830 года, когда Клей только начинает свой дневник, Пушкин в Болдине заканчивает восьмую главу «Евгения Онегина». А когда 29 января следующего года Клей заносит в дневник последнее сообщение, Пушкин в Москве оплакивает смерть Дельвига. Более того, буквально на следующий день после прибытия Клея в Петербург Пушкин выезжает с П. А. Вяземским из Петербурга в Москву. Впереди — болдинская осень, свадьба в Москве, и только в мае 1831 года Пушкин возвратится в Петербург. Конечно, дневник Клея интересен как документ пушкинской эпохи. И все-таки был ли знаком Клей с самим Пушкиным? Мы, разумеется, верим В. А. Жуковскому, который писал, что Пушкин был знаком со всеми членами дипломатического корпуса, но хотелось бы видеть подтверждение этому в дневнике Клея. И дневник дает этому косвенное подтверждение.

Почти все упоминаемые Клеем лица — светские знакомые Пушкина, а некоторые из них были очень близки поэту. И первая среди близких — Д. Ф. Фикельмон, жена австрийского посла графа Шарля-Луи Фикельмона и внучка М. И. Кутузова. Пушкин познакомился с Д. Ф. Фикельмон примерно за год до ее встречи с Клеем и стал частым посетителем ее салона. Из дневника Клея мы узнаем, что он был представлен Д. Ф. Фикельмон 7 января 1831 года.

Дружбе Пушкина с Д. Ф. Фикельмон и ее матерью Е. М. Хитрово, дочерью великого русского полководца, посвящено немало исследований. Эта дружба продолжалась вплоть до гибели поэта и оставила глубокий след в воспоминаниях Дарьи Федоровны. После женитьбы и возвращения в Петербург Пушкин был частым гостем в красной гостиной Д. Ф. Фикельмон и в комнатах ее матери в доме австрийского посольства на Дворцовой набережной. Оба эти салона были выдающимся явлением в культурной и политической жизни Петербурга. П. А. Вяземский писал, что «вся животрепещущая жизнь, европейская и русская, политическая, литературная и общественная, имела верные отголоски в этих двух родственных салонах».

О салоне Е. М. Хитрово Соллогуб писал: «В ее салоне, кроме представителей большого света, ежедневно можно было встретить Жуковского, Пушкина, Гоголя… В ее спальне, где она иногда, лежа в кровати поздним утром, принимала избранных посетителей, было излюбленное „кресло Пушкина“, „диван Жуковского“, „стул Гоголя“ и т. д.». По свидетельству П. А. Вяземского, в салоне Д. Ф. Фикельмон «дипломаты и Пушкин были дома». Вероятно, в доме Фикельмонов Пушкин встречался и с английским послом лордом Хейтсбери, которого Клей часто упоминает в своем дневнике. О дружбе Фикельмонов с английским послом рассказывает и дневник самой Д. Ф. Фикельмон, где имя лорда Хейтсбери упоминается многократно.

Вот, например, запись в дневнике Дарьи Федоровны 13 января 1830 года: «Вчера, двенадцатого, мы доставили себе удовольствие поехать в домино и масках по разным домам. Нас было восемь — маменька, Катрин [Е. Ф. Тизенгаузен], г-жа Мейендорф и я, Геккерн, Пушкин, Скарятин и Фриц [Лихтенштейн, сотрудник австрийского посольства]. Мы побывали у английской посольши [леди Хейтсбери] … Мы очень позабавились, хотя маменька и Пушкин были тотчас узнаны, и вернулись ужинать к нам. Был прием в Эрмитаже, но послы были там без своих жен».

Клей упоминает в своем дневнике графиню Лаваль и графа С. О. Коссаковского, писателя и художника, женатого на Александре Ивановне Лаваль. Это говорит о том, что Клей, несомненно, был гостем литературного и музыкального салона Лавалей в их доме на Английской набережной. В этом доме в 1819 году Пушкин читал оду «Вольность», а 16 мая 1828 года в присутствии Грибоедова и Мицкевича — «Бориса Годунова». С Лавалями и Коссаковскими Пушкин неоднократно встречался в тридцатых годах. Интересно, что воспоминания о Лавалях и описание их выдающейся картинной галереи оставил предшественник Клея посол США в Петербурге Джон Адамс^[22].

В своем дневнике Клей упоминает графиню Пушкину и Пушкиных. Скорее всего, речь идет о Марии Александровне Мусиной-Пушкиной (урожденной Урусовой) и ее муже Иване Алексеевиче Мусине-Пушкине. Пушкин посвятил Марии Александровне стихотворение «Кто знает край, где небо блещет». О ней писала 17 ноября 1832 года в своем дневнике Д. Ф. Фикельмон: «Графиня Пушкина очень хороша в этом году, она сияет новым блеском благодаря поклонению, которое ей воздает Пушкин-поэт».

Князь Борис Николаевич Юсупов и его жена — светские знакомые Пушкина. Возможно, в их доме на Мойке и побывал Клей в памятный для него день 18 декабря 1830 года.

В дневнике Клея очерчен круг его первых знакомств. Со временем круг этот будет расширяться. Но уже первые знакомства оставляют мало сомнений в том, что рано или поздно он встретится с Пушкиным. Их первая встреча могла бы состояться на вечере у Фикельмонов 25 октября 1831 года, куда Пушкин впервые приехал с Натальей Николаевной. Дарья Федоровна пишет, что на этом вечере собралось 150 человек, в том числе почти все дипломаты Петербурга. И хотя, как она замечает, в таком многолюдном собрании общей беседы не бывает, можно вообразить разговор встретившихся там Клея и Пушкина. Пушкину было что сказать американскому дипломату. Его глубокий интерес к американской конституции и общественному развитию Америки проявился позже в его статье «Джон Теннер» — отклике на вышедшую во французском переводе книгу Джона Теннера, впервые изданную в Нью-Йорке в 1830 году. В этой статье Пушкин писал:

«Америка спокойно совершает свое поприще, доныне безопасная и цветущая, сильная миром, упроченным ей географическим ее положением, гордая своими учреждениями. Но несколько глубоких умов в недавнее время занялись исследованием нравов и постановлений американских, и их наблюдения возбудили снова вопросы, которые полагали давно уже решенными. Уважение к сему новому народу и к его уложению, плоду новейшего просвещения, сильно поколебалось. С изумлением увидели демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве. Все благородное, бескорыстное, все возвышающее душу человеческую — подавленное неумолимым эгоизмом и страстию к довольству (comfort); большинство, нагло притесняющее общество; рабство негров посреди образованности и свободы; родословные гонения в народе, не имеющем дворянства; со стороны избирателей алчность и зависть; со стороны управляющих робость и подобострастие; талант, из уважения к равенству, принужденный к добровольному остракизму; богач, надевающий оборванный кафтан, дабы на улице не оскорбить надменной нищеты, им втайне презираемой: такова картина Американских Штатов…»

Скупые записки Клея говорят о России непредубежденно; он многое в ней увидел и понял. Возможно, в будущем его знания расширятся и углубятся, ведь ему предстоит жить в России семь лет. Но вряд ли он успел разглядеть свою собственную страну столь же проницательно, как разглядел Америку Пушкин, никогда не выезжавший из России. В воображаемом разговоре Пушкина с Клеем снова спорят две эпохи, но все меняется местами: Пушкин предвидит будущее, он обгоняет пушкинскую эпоху…

2 июня 1832 года Клей встретил прибывшего в Петербург посла Джеймса Бюханана, вновь возглавившего американское посольство в Петербурге. Пройдет двадцать лет, и Бюханан, уже посол в Лондоне, пригласит к себе на обед А. И. Герцена. Между американским дипломатом, которого Герцен позже назовет «защитником черного рабства», и русским писателем произойдет уже не воображаемый, а реальный разговор, и вновь правда окажется на стороне передовой России. Об этой встрече Герцен напишет: «Хитрый старик Бюханан… любезничал с нами так, как любезничал в Зимнем дворце с Орловым и Бенкендорфом, когда был послом при Николае… Мне он ничего не сказал, кроме того, что он долго был в России и вывез убеждение, что она имеет великую будущность. Я ему на это, разумеется, ничего не сказал, а заметил, что помню его еще со времен коронации Николая. „Я был мальчиком, но Вы были так заметны — в Вашем простом черном фраке и в круглой шляпе — в толпе шитой, золоченой, ливрейной знати“».

Сведения о жизни Клея в Петербурге скупы. В 1836 году Клей был утвержден наконец конгрессом в должности поверенного в делах. 2 апреля 1835 года в Петербурге состоялась его свадьба. Клей женится на Фанни Гиббс, дочери английского врача, лейб-медика двора. 5 августа 1837 года из Кронштадта отплыло судно. Оно увозило Клея, его жену, двух детей и русскую няню. Ровно через семь лет после приезда в Кронштадт Клей навсегда простился с Россией. Ему предстояло новое назначение — возглавить американское посольство в Перу. Там он и прожил большую часть своей долгой жизни.

На склоне лет люди нередко вспоминают свои молодые годы. В теплой южной стране старый дипломат, наверно, часто вспоминал замерзшую Неву, катание с ледяных гор, санный разъезд на Невском, снежную пургу за окнами красной гостиной в доме на Дворцовой набережной. А может быть, он перечитывал свой дневник и жалел, что написал и сохранил так мало.