Из зарубежной пушкинианы

Чемодан Клода Дантеса

Итак, в 1981 году я побывал в родовом замке Дантесов-Геккернов в Сульце, в Эльзасе. Я оказался первым русским путешественником, посетившим дом, где свояченица Пушкина, Екатерина Николаевна Гончарова, выйдя замуж за Жоржа Дантеса, прожила почти семь лет, родила четверых детей и после рождения сына Жоржа умерла в 1843 году. Я написал рассказ «Один день в Сульце», и журнал «Наука и жизнь» тогда же опубликовал его. Это была моя первая литературная работа. В предисловии к рассказу Н. Я. Эйдельман написал об авторе, что он был первым, кто побывал на обеих могилах, Пушкина и Дантеса. Наш замечательный историк и пушкинист увидел здесь тему…

Через год после посещения Сульца я встретился в Париже с Клодом Дантесом-Геккерном, правнуком человека, убившего на дуэли Пушкина. Встретился не из пустого любопытства и в попытке получить доступ к семейному архиву был далеко не первым. В 1946 году французский писатель Анри Труайя получил от внука Дантеса два письма Жоржа Дантеса усыновившему его Геккерну и опубликовал из них два отрывка в своей книге о Пушкине. Находка оказалась важной и неожиданной.

С весны 1835 года в течение почти года Геккерн, голландский посланник в Петербурге, находился за границей для лечения. Геккерн хотел воспользоваться этой поездкой, чтобы познакомиться с семьей Дантеса в Сульце и добиться у голландского двора официального усыновления Жоржа Дантеса. Все это время сын и отец переписывались. Почему внук передал писателю только два письма, от 20 января и 14 февраля 1836 года, а Труайя опубликовал из них только два коротких отрывка, — осталось неизвестным. В течение года Дантес и Геккерн должны были писать друг другу часто, — это очевидно. Когда в 1951 году профессор Цявловский опубликовал в «Звеньях» русский перевод этих двух отрывков, они произвели эффект разорвавшейся бомбы. Из писем следовало, что Дантес страстно любит Наталью Николаевну Пушкину и она отвечает ему взаимностью. В письме от 14 февраля Дантес приводит ее слова: «Я люблю Вас, как никогда не любила, но не просите большего, чем мое сердце, ибо все остальное мне не принадлежит, а я могу быть счастлива, только исполняя все мои обязательства, пощадите же меня и любите всегда так, как теперь, моя любовь будет Вам наградой».

Эти два отрывка из писем Дантеса Геккерну сразу же вошли в научный оборот, о них писали А. А. Ахматова и С. Л. Абрамович. Однако большое число пушкинистов сомневались в подлинности этих документов (например, И. Ободовская и М. Дементьев) или же вообще отрицали, что в письмах Дантеса идет речь о жене Пушкина. То, что отрывки были вырваны из контекста, конечно, как-то оправдывало эти сомнения. Но главная причина была не в этом. На образе Натальи Николаевны всегда лежал идеологический штамп. А идеология у нас менялась. В двадцатые-тридцатые послереволюционные годы Пушкин был жертвой коварных интриг царя и Третьего отделения, а его жена — легкомысленной кокеткой, «типичной представительницей» великосветского петербургского общества.

В конце сороковых годов, когда Пушкин становится жертвой заговора иностранцев-космополитов, образ Натальи Николаевны обретает черты идеальной жены и матери. Разве могла она изменить, хоть и сердцем только, своему мужу (тем более Пушкину!), да еще с французом. Но кроме метода «социалистического реализма» (писать не о том, что есть на самом деле, а о том, чего требует конъюнктура) существовала еще правда жизни, правда истории. И эта правда могла быть скрыта в письмах и документах, хранившихся в доме на Rue Scheffer в Париже, у Клода Дантеса.

Вот почему весной 1982 года я встретился в Париже с Клодом Дантесом-Геккерном. У нас состоялся обстоятельный разговор (он написан на предыдущих страницах этой книги), но, к моему сожалению, дело разговором и ограничилось: к архиву барон Клод меня не подпустил…

Рассказ об этой встрече я опубликовал в «Науке и жизни» и сразу стал «знаменитостью». В поликлинике Академии наук какая-то академическая дама шептала за моей спиной соседке: «Вот он сам… Ну тот, кто встречался в Париже с Дантесом…» Друзья подсмеивались. Татьяна Григорьевна Цявловская как-то спросила Эйдельмана обо мне: «А как поживает Ваш друг дантесовед?» На сей раз «дантесоведом» оказался я. Журнал «Наш Современник», уже тогда специализировавшийся по части «патриотизма», откликнулся на мою публикацию язвительно, сердито спросив автора, кто он, патриот или демократ. Звучало странно, как если бы меня спросили, кто я, физик или брюнет. По мнению критика, мне не следовало встречаться с правнуком убийцы Пушкина. Я коротко ответил критику (имени его не запомнил), что интересоваться потомками Жоржа Дантеса можно и нужно. И что я не первый и, уверен, не последний. Дальнейшие события мое мнение подтвердили. Но тогда, в 1982 году, моя попытка окончилась неудачей. По этому поводу наш известный журналист Н. П. Прожогин сказал недавно, что у меня не сложились отношения с Дантесом-Геккерном. Он был прав. На это можно было бы ответить, что и у Пушкина они тоже «не сложились». Но если серьезно, то причина, конечно, была не только в личных отношениях.

Думаю, что семья Дантесов-Геккернов никогда бы не доверила свой архив советскому исследователю. И дело не только в сложившихся у нас казенных штампах и стереотипах ложно понимаемого патриотизма, демонизации образа Жоржа Дантеса. Евтушенко сказал: «Поэт в России больше чем поэт». Ну а если поэт — Пушкин, который «наше все»? Для нас Жорж Дантес — убийца Пушкина. А для барона Клода — это его прадед и свояк великого русского поэта. Для подлинно исторического подхода к загадке дуэли и гибели Пушкина нужно было преодолеть этот психологический барьер. Это было трудно, но именно по этому пути шел Щеголев. Позже путь этот был заказан, и сейчас мы много скорбим о белых пятнах нашей истории. Можно не сомневаться, что в новой демократической России выход был бы найден. К сожалению, нас опередили.

В 1995 году миланское издательство «Adelphi» опубликовало книгу итальянской исследовательницы Серены Витале «Пуговица Пушкина», в которой она рассказала о результатах своего многолетнего исследования истории последней дуэли и гибели Пушкина. Основой исследования послужили двадцать пять писем Жоржа Дантеса Геккерну, написанные в период с мая 1835 года по ноябрь 1836-го. Это были те самые письма, два из которых внук Дантеса когда-то предоставил Анри Труайя. Питерский журнал «Звезда» в девятом номере за 1995 год опубликовал некоторые важные отрывки из книги и из этих писем с предисловием Серены Витале и Вадима Старка. (В 2000 году эта книга была опубликована там же целиком.)

Из этой публикации стало известно, что в 1989 году (семь лет спустя после моей неудачной попытки) Клод Дантес предоставил Серене Витале свой архив, где, помимо двадцати пяти писем, было много других важных документов. Как и предполагали с самого начала, отрывки писем, опубликованные Анри Труайя и Цявловским, только приоткрыли завесу, оказались как бы замочной скважиной, через которую трудно было разглядеть тайный мир главных действующих лиц трагедии. Двадцать пять писем из архива Клода Дантеса сделали это возможным. Эти письма, говоря словами С. Л. Абрамович, «осветили события „изнутри“, с точки зрения самих действующих лиц».

Можно было бы привлечь еще и такой образ. Вообразим, что Третье отделение по распоряжению гр. Бенкендорфа установило в голландском посольстве в Петербурге (Невский проспект, дом 48, второй этаж, сейчас на месте этого дома — магазин «Пассаж») современные «жучки» для подслушивания. Это, конечно, фантастика, и такой техники в то время еще не было, но письма, между прочим, перлюстрировали аккуратно. Кстати, в письме, посланном Геккерну в апреле 1836 года, Дантес пишет, что «все это лето у нас будут работать каменщики». Вот Вам и удобный случай для установки «жучков». А теперь представим себе, что вместо агентов Третьего отделения мы сами слушаем голос Жоржа Дантеса (или читаем его запись), рассказывающего отцу о жизни в Петербурге, о посещении дома Пушкиных, о встречах с Натальей Николаевной, о перипетиях романа и своих переживаниях… Все это стало возможным благодаря тому, что архив Клода Дантеса был, наконец, открыт и итальянская исследовательница проделала с ним (и вокруг него) огромную работу.

Имя Серены Витале, итальянского специалиста по русской литературе двадцатого века, было у нас и раньше известно. Она родилась в Неаполе, образование получила в Риме и последние годы работает профессором университета в Павии. Часто посещала советские (а ныне российские) архивы. Владимир Войнович вспоминает о ней в своей книге «Замысел». В 1979 году Витале приезжала в гости к Виктору Шкловскому в писательский дом у «Аэропорта». Там же жил и Войнович. Неизвестные люди ударили ее по голове чем-то тяжелым, завернутым в газету, бросив вдогонку: «Будешь ходить к Войновичу, — не то еще будет…» Так что она знает нас не понаслышке.

Конечно, любые письма, дневники и воспоминания современников Пушкина — это документы эпохи. Этим они интересны. Но что конкретного и важного внесли впервые прочитанные двадцать пять писем Жоржа Дантеса в историю дуэли и гибели Пушкина? Перевернули или хотя бы изменили они наши представления об этой трагедии, о роли ее участников? Чем они дополнили или уточнили знания, обретенные в итоге работы целых поколений замечательных русских и советских пушкинистов? Прочитав книгу Серены Витале, я понял, что делать окончательные выводы еще рано. Но некоторые заключения кажутся уже сейчас бесспорными. К истине мы стали ближе.

Прежде всего, отпадают всякие сомнения в подлинности писем и в том, что речь в них идет о Наталье Николаевне Пушкиной. Дантес был охвачен к ней подлинной страстью, которая, как он сам пишет в письме от 6 марта 1836 года, «пожирала его шесть месяцев», т. е. с осени 1835 года. Наталья Николаевна, по крайней мере на словах, отвечала ему взаимностью. Он посылал ей письма, и она хранила их. Письма эти она показала Пушкину 4 ноября 1836 года, в день получения анонимного пасквиля и последовавшего за этим объяснения с мужем. Письма Дантеса совершенно по-новому освещают роль Геккерна. Отец был охвачен жгучей ревностью и страхом и все делал для разрыва этих отношений. Не он руководит действиями Дантеса, как это предполагал Пушкин и его биографы, а Дантес после встречи у В. Ф. Вяземской и решительного объяснения с Натальей Николаевной диктует отцу, что надо делать. Поэтому трудно представить себе Геккерна в качестве автора анонимного пасквиля, — об этом писал еще Щеголев.

Но более всего письма рисуют автора, самого Жоржа Дантеса. Это — средний заурядный француз, остроумный и циничный, тщеславный карьерист, расчетливый и практичный. Он приехал завоевать северную русскую столицу и преуспел в этом. Он контролирует каждый свой шаг и каждый шаг подчиняет карьере. Но любовь оказалась сильнее его и спутала ему карты. Дантес любит страстно и самозабвенно, до безумия. Он признается отцу, что от любви сходит с ума и забывает про ревность Геккерна. Он забывает все свои роли, и среди них главную: роль любящего сына. Он забывает про карьеру, ради которой приехал в Россию. Так полюбить может не каждый. В любви Клод Дантес проявил единственный настоящий талант. Так что сравнение Дантеса с бальзаковским Растиньяком, которое делает Витале, весьма относительно.

Впрочем, это сравнение пробуждает еще одну фантазию. Между Пушкиным и Бальзаком стояла одна колоритная фигура — Каролина Собаньская, родная сестра жены Бальзака, Эвелины Ганской. Собаньская знала много тайн. Если бы она знала еще и ту, о которой поведали нам письма Дантеса, и рассказала о ней Бальзаку, каким романом могла бы обогатиться «Человеческая комедия»!

В феврале 1996 года, будучи в Италии, я позвонил Серене Витале в Милан. До этого я не был с ней знаком. Когда я представился, она сказала, что знает мою книгу «Пропавший дневник Пушкина» и что подарила ее Клоду Дантесу-Геккерну («Там такие красивые фотографии семейного замка в Сульце…»). Я попросил разрешения приехать и задать ей пять вопросов. «Почему только пять? — с готовностью откликнулась Витале. — Можно и больше». Выяснилось, однако, что она больна, скоро уезжает на юг Италии, но несколько часов для меня выкроит.

В доме на улице Chiosetto она живет одна в небольшой квартире. В квартире живут еще три кошки. Красивого пушистого кота зовут Дантес (Дантик). Одна из кошек — Зинаида (нет, не в честь Волконской, а по имени героини Набокова). На полках много русских книг. На стене гостиной — копия картины Григория Гагарина из Русского музея (напечатанная на обложке ее книги «Пуговица Пушкина»). На другой стене — две старинные гравюры из Полотняного Завода, изображающие мужчину и женщину в русских национальных костюмах. Гравюры, возможно, были вывезены в Сульц Екатериной Николаевной Гончаровой. Их подарил ей Клод Дантес.

«Здесь русский дух, здесь Русью пахнет», — сказал я, разглядывая стены гостиной. Я сидел за чайным столом, глядел на хозяйку, и мне казалось, что знаю ее давно. Может быть, видел ее где-нибудь в Москве. У нее запоминающееся яркое лицо южанки. Мы как-то сразу стали обращаться друг к другу по имени.

— Итак, Серена, мой первый вопрос, — начал я разговор. — Как же вам все-таки это удалось?

— Что именно?

— Попасть в архив Клода Дантеса.

— Никуда не надо было попадать. Весь архив — это чемодан с бумагами, лежавший в его квартире высоко на антресолях. Но Клод открыл его не сразу. Я уверяла, что меня интересует только истина. Но Клод и его жена Жаннин должны были мне поверить, так что путь к чемодану был долог. Мы подружились. Это было главное. Но было еще одно очень важное обстоятельство. Клод Дантес не лишен литературных способностей и пишет сам. Он написал книгу об американском поэте Алане Зегере, издал книжку собственных стихов «Пять сезонов» и подарил ее мне…

Серена показала мне экземпляр книжки с дарственной надписью барона Клода от 26 июня 1990 года и продолжила:

— Писал он и статьи на тему дуэли Пушкина и Жоржа Дантеса. Думаю, что ему хотелось самому поработать над архивом и, может быть, написать книгу о том, как «все было на самом деле…» Но это ему было не под силу, и он это сознавал. Он не знал русского языка и не владел историческим материалом. Хронология писем и событий, транслитерация русских и других имен, да и сам невозможный почерк прадеда, — с этим он не мог справиться. Взять того же Труайя. Даже в расшифровке двух коротких отрывков он сделал ошибки.

А время шло, Клод Дантес был уже немолод и, видимо, сознавал ответственность… Кстати, два года тому назад он попал под автобус и тяжело заболел. Сейчас даже боюсь звонить в Париж, не знаю, жив ли… Наверное, поэтому он, в конце концов, поверил мне и в один из июньских дней 1989 года достал с антресолей чемодан…

— Перехожу ко второму вопросу. Как Вы знаете еще из работ Щеголева, в этой теме есть несколько узловых вопросов. Один из них — авторство анонимного пасквиля, полученного Пушкиным 4 ноября 1836 года по городской почте. Ведь это был фитиль к пороховой бочке. Проясняют ли письма и другие документы из чемодана Клода Дантеса этот вопрос?

— Прямо нет. Но появился ряд новых соображений. В архиве посла Баден-Вюртенберга в Штутгарте я нашла донесение посла, написанное в декабре 1836 года и неизвестное Щеголеву, о том, что многие семьи в Петербурге получали в это время подобные анонимные письма. Об этом же пишет в своих воспоминаниях старый князь Трубецкой, так что в этом отношении ему можно верить. А вот из письма Дантеса от 6 марта 1836 года мы узнаем, что великий князь Александр, наследник престола, знает о его романе и шутит с ним на эту тему. Отсюда, заключает Дантес, следует, что в обществе поговаривали об этом («в свете, должно быть, прохаживались на мой счет»). И это в начале марта 1836 года. Сохранилась традиция, согласно которой автора пасквиля ищут среди врагов Пушкина, таких, как С. С. Уваров, князь Петр Долгорукий, госпожа министерша Нессельроде, графиня Коссаковская и т. д. А почему им не может быть враг Жоржа Дантеса? Им могла быть одна из брошенных им женщин. И таких врагов у него было много. Среди его любовниц — Мария Барятинская, но она не в счет, так как умерла в 1835 году. А вот, например, некая «Супруга», о которой он впервые упоминает в письме Геккерну от 1 сентября 1835 года. В письме к Геккерну от 26 ноября 1835 года он сообщает, что бросает эту женщину («Едва не забыл сказать, что разрываю отношения со своей Супругой и надеюсь, что в следующем письме сообщу тебе об окончании моего романа»). Разрыв с «Супругой» совпадает по времени с увлечением Натальей Николаевной (осень 1835 года). Если «Супруга» была светской дамой, то, конечно, знала об этом романе и могла мстить.

Или вот еще один сюжет… В чемодане Клода Дантеса я нашла любопытный документ. Русская дама, назвавшаяся Марией, писала Дантесу в Сульц из Москвы. К сожалению, сохранилась только машинописная копия письма, оригинал был утерян. На копии стояла дата «10 июня 1845 года», хотя я предполагаю, что это ошибка при перепечатке и подлинной датой был июнь 1844 года. Я не исключаю, что автором письма была сама Наталья Николаевна, вышедшая замуж за Ланского, хотя скорее всего это была другая женщина.

Серена показывает то место в своей книге, где это письмо напечатано в переводе с французского на итальянский. Вот русский перевод этого письма:

«Я уверена, что Вы — человек чести, Жорж, и я не сомневаюсь ни на минуту, что эту жертву Вы принесете для меня. Я вышла замуж и хочу быть хорошей женой. Человек, за которого я вышла замуж, заслуживает счастья. Я умоляю Вас сжечь все мои письма и уничтожить мой портрет. Пожертвуйте этим для моей безопасности и для моего будущего. Сделайте это во имя тех счастливых дней, что я подарила Вам. Вы заставили меня задуматься о моей жизни и настоящем долге женщины. Конечно, Вы не захотите уничтожить то, что создано Вами, и если Вы это сделаете, я не смогу быть счастливой. Не пишите мне больше, я не могу получать больше ни строчки, которую мой муж не мог бы читать. Будьте счастливы, чего я Вам желаю; так счастливы, как я мечтаю. Пусть у Вас будет счастье, которого я не могла Вам дать. Теперь мы разлучены навеки, и Вы можете быть уверены, что я никогда не забуду, что Вы сделали меня лучше и пробудили во мне лучшие чувства и мысли, которые я не знала до встречи с Вами. Еще раз прощайте, Жорж».

— Прежде чем задать вам третий вопрос, Серена, позвольте мне процитировать то место из письма Дантеса Геккерну от 6 марта 1836 года, где он пишет о себе и Наталье Николаевне:

«Верю, что были мужчины, терявшие из-за нее голову, она для этого достаточно прелестна, но чтобы она их слушала, — нет! Она же никого не любила больше чем меня, а в последнее время было предостаточно случаев, когда она могла бы отдать мне все — и что же, мой дорогой друг — никогда ничего! Никогда в жизни!

Она была много сильней меня, больше двадцати раз просила она пожалеть ее и детей, ее будущность, и была столь прекрасна в эти минуты (а какая женщина не была бы), что, желай она, чтобы от нее отказались, она повела бы себя по-иному, ведь я уже говорил, что она столь прекрасна, что можно принять ее за ангела, сошедшего с небес. В мире не нашлось бы мужчины, который не уступил бы ей в эти мгновения, такое огромное уважение она внушала. Итак, она осталась чиста; перед целым светом она может не опускать головы. Нет другой женщины, которая повела бы себя так же…»

Какой образ! Я думаю, дорогая Серена, что так о Наталье Николаевне не писали даже самые горячие ее поклонники из среды советских литературоведов послевоенной поры, той поры, когда ее обожествление стало официальной литературной политикой. А вот Щеголев, Ахматова и Цветаева относились к ней иначе… И, как видите, любя Дантеса, она оставалась верной женой. Где же правда?

— Да, такими отношения оставались до осени. Ее свекровь умерла 29 марта 1836 года, и был месяц траура, потом она родила дочь Наталью и только осенью снова стала выезжать в свет. А вот что было осенью 1836 года, — это особая тема… Вы говорите о том, что Наталья Николаевна оставалась верной Пушкину. Но разве измена — это только физическая близость с другим? А измена сердца — это ли не измена? Где провести границу? В Евангелии сказано о грехе прелюбодеяния в сердце. К мужчинам и женщинам это относится в равной мере. Наталья Николаевна — только женщина. А женщина, как и мужчина, может любить не один раз. Вы хотите знать мое собственное мнение о Наталье Николаевне? Вот оно: она была поджигательница. Пушкина погубила ее игра в поджигание. Я думаю, что если бы она пошла в своих отношениях с Дантесом до конца, Пушкин не погиб бы…

Здесь я прервал собеседницу.

— Ну кто же это знает? Сам Пушкин считал, что смерть предопределена свыше…

— Игра в поджигание обернулась осенью 1836 года взрывом. В письме из казармы, которое я датирую 17 октября 1836 года, Дантес пишет о решительном объяснении с Натальей Николаевной в гостях у В. Ф. Вяземской. После этого разговора Дантес совсем теряет голову. Он просит Геккерна поговорить с Натальей Николаевной на приеме у баварского посланника, нет, не просит, а требует. Требует сказать, что между ними должны быть более интимные отношения. В своем отчаянии, каком-то безумии он пишет…

Серена показывает мне ксерокопию этого письма.

— Вот здесь… Всю эту фразу Дантес зачеркнул, так что читается только «Tu pourrais aussi lui faire peur et lui fair entendre que…» Точно перевести и понять эту фразу невозможно. Дантес просит Геккерна в этом разговоре припугнуть и внушить… Но кого припугнуть, ее или его, т. е. Наталью Николаевну или Пушкина? И как припугнуть, рассказать все мужу? Я показала письмо парижской и миланской криминальной полиции. Была использована вся современная техника, но прочесть не смогли. Одно установлено точно. Дантес написал это и сразу же зачеркнул и размазал чернила кончиком пера. Он уничтожил эту фразу сразу же, а не потом.

— Таким образом, Серена, Вы полагаете, что в октябре Наталья Николаевна снова отвергла Дантеса.

— Да, во второй раз. Но игра в поджигание накалила обстановку. Дантес не владеет собой. Наталья Николаевна испытывает страх, а Пушкин, видимо, объяснился с Дантесом и выставил его за дверь дома, где он начал бывать еще в начале года. К тому же Наталья Николаевна ревнует Дантеса к сестре Екатерине, которая уже тогда была в связи с ним и, видимо, рано забеременела.

— Но свадьба Екатерины Николаевны и Дантеса состоялась 10 января следующего года. А их старшая дочь Матильда родилась в Сульце 19 октября 1837 года, т. е. через девять месяцев после свадьбы. Я проверял ее дату рождения в Сульце по документам, она выбита на могильной плите…

— В мэрии можно записать любую дату рождения и потом выбить ее на плите. Обратите внимание на письмо Геккерна своему министру от 2 февраля 1837 года. Он пишет, что из-за недостатка средств и положения его невестки («par le position de le jeune epouse de mon fils») он просит дать ему другое место службы. Дескать, семья увеличивается, и нужно больше денег. Слово «position» нужно понимать как «положение», а не «состояние» (как у Щеголева). А теперь спросите у своей жены, можно ли судить о «положении» через три недели после свадьбы.

И тут только я увидел, как Серена улыбается.

— Не будем спорить. Итак, четвертый вопрос. Переписка Дантеса с Геккерном много говорит об их отношениях. Какими они были, эти отношения?

— Конечно, Геккерн был гомосексуалистом. А что в этом особенного? Или это Вас шокирует? Нет? Об этом говорят все письма. Зная о романе Дантеса, Геккерн испытывает жгучую ревность, и Дантес предпринимает панические усилия, чтобы его успокоить. Да вот взять хотя бы этот отрывок из письма Дантеса от 14 февраля 1836 года. Дантес пишет: «Однако не ревнуй, мой драгоценный, и не злоупотреби моим доверием: ты-то останешься навсегда, что же до нее — время окажет свое действие и ее изменит, так что ничто не будет напоминать мне ту, кого я так любил. Ну а к тебе, мой драгоценный, меня привязывает каждый новый день все сильнее, напоминая, что без тебя я был бы ничто». Или вспомните, как в одном из писем Дантес рассказывает Геккерну, как актер Лаферьер, игравший на сцене Михайловского театра, изменил другому актеру Полю с каким-то приятелем, приехавшим из Парижа. Из этого же письма мы узнаем, что у Геккерна были близкие отношения с этим Лаферьером. Чувства Геккерна к Дантесу можно выразить французским словом «paternage» — свойственное всем гомосексуалистам желание быть отцом. Из писем Дантеса видно, как Геккерн старается очернить Наталью Николаевну в его глазах, как всеми силами стремится потушить эту страсть. При этом, опытный дипломат, он боится и за карьеру, свою и Дантеса.

— У меня остался пятый, последний вопрос. Не было ли в чемодане Клода Дантеса писем от братьев и сестер Гончаровых, например, из Полотняного Завода?

— Ну, это совсем простой вопрос, но ко мне он отношения не имеет. Эти письма Клод Дантес передал Е. Терновскому. Недавно в Париже вышла его книга, где эти письма опубликованы. У меня в книге есть на нее ссылка.

— Есть ли среди них письма Натальи Николаевны?

— Клод Дантес тогда ответил Вам верно, но не совсем точно. Ее писем нет, но в одном из писем Екатерине Николаевне от брата есть ее короткая приписка. Весьма холодная…

Путь к чемодану Клода Дантеса оказался долгим, но плодотворным. Для этого Серена Витале не побоялась стать на время «дантесоведом» — она была свободна от идеологии и предрассудков.

На прощание я сказал, что ее труд стал вровень со щеголевским. Это не был комплимент. Прочтенные ею письма, хранившиеся в старом чемодане, расставили по местам героев этой драмы. Более полутора века Россия оплакивает Пушкина. Более полутора века пушкинисты разгадывают загадку трагедии, разыгравшейся на Черной речке, ищут нити заговора. А заговора не было.

Письма из чемодана отвечают еще на один, может быть, самый главный вопрос. Мы знаем, через какие адские муки и отчаяние прошел Пушкин в последние месяцы своей жизни. Кажется, что он искал смерти.

После кризиса 21 ноября, когда Пушкин разорвал оскорбительное письмо барону Геккерну и не отослал жалобу Бенкендорфу, после обещаний царю, данных через день, гроза, казалось бы, миновала. И все же месяц спустя, 25 января 1837 года, он отсылает по городской почте то самое оскорбительное письмо Геккерну, после которого дуэль становится неотвратимой. Почему? До сих пор это объясняли вызывающей наглостью Дантеса, неосторожным поведением Натальи Николаевны и ядом светских сплетен, отравивших Пушкину жизнь. Есть версия и о новых анонимных письмах в январе. Все это так. Письма из чемодана говорят еще об одной, может быть, главной причине.

Еще будучи женихом, Пушкин писал будущей теще: «Только привычка и длительная близость могли бы помочь мне заслужить расположение Вашей дочери: я могу надеяться возбудить со временем ее привязанность, но ничем не могу ей понравиться; если она согласится отдать мне свою руку, я увижу в этом лишь доказательство спокойного безразличия ее сердца». А теперь вспомним фразу Дантеса из письма Геккерну: «Она же никого не любила больше, чем меня…» Читая письма из чемодана, трудно избавиться от мысли, что Пушкин знал не только о «великой и возвышенной страсти» Жоржа Дантеса, но и об ответном чувстве его жены. Знал так, как будто бы прочел эти письма вместе с нами. Знал и примириться с этим не мог, ни в ноябре, ни позже. И чувствовал себя одиноким не только в свете, не только среди не понимавших его друзей, но и в последнем прибежище, у себя дома.

Мы часто говорим, что Пушкин предчувствовал в образе Ленского свою судьбу и что дуэль Онегина с Ленским была предчувствием собственного смертного поединка. Не предугадал ли Пушкин свою участь в других героях «Евгения Онегина», Татьяне и ее муже генерале? Татьяна, как и Наталья Николаевна, была верна мужу, но любила другого. Неизвестно, примирился бы с этим старый генерал, знай он об этом. Пушкин знал и примириться не мог.

Когда-то цыганка напророчила Пушкину, что он умрет от руки «белого человека». Красавец блондин Жорж Дантес прибыл в Россию 8 сентября 1833 года. За полгода до этого, 1 марта 1833 года, Алексей Вульф, приятель Пушкина, записывает в свой дневник: «В Байроновом „Пророчестве Данте“ остановился я на мысли, что тот, кто входит гостем в дом тирана, становится его рабом. Она сказана в предостережение поэтам-лауреатам, которых Байрон очень не жалует. Он повторяет часто, что великим поэтом может только сделаться независимый. Мысля об этом, я рассчитываю, как мало осталось вероятностей к будущим успехам Пушкина, ибо он не только в милости, но и женат». Запись эта сделана почти за четыре года до гибели Пушкина. Вульф был проницательнее цыганки, и слова его оказались тоже пророческими. И хоть поэты-лауреаты (лауреаты разных степеней) появились в России только век спустя, Пушкин погиб, отстаивая свою независимость, честь и внутреннюю свободу…

Погиб, потому что не мог примириться со своим несчастьем. Все остальные герои этой трагедии — только статисты, которых Судьба расставила в соответствии со своим сценарием. Не об этом ли сказал сам Пушкин в «Цыганах»:

Меняется жизнь в России. Мы ищем истину и сейчас уже не боимся ее, потому что, говоря словами Пушкина, «истина сильнее царя». А Пушкин все тот же. Только стоит по другую сторону от Тверского бульвара и, свесив курчавую голову, исподлобья смотрит на ресторан «Макдоналдс». Он смотрит на него хмуро, потому что предпочитал французскую кухню в ресторане Дюме.