Из зарубежной пушкинианы

Записки Каролины Собаньской

30 января 1829 года в письме по-французски к Н. Н. Раевскому (известном как наброски предисловия к «Борису Годунову») Пушкин писал о Марине Мнишек: «Она волнует меня как страсть. Она ужас до чего полька, как говорила кузина г-жи Любомирской». Кого имел в виду Пушкин? Т. Г. Цявловская ссылается на Анну Андреевну Ахматову, которая, видимо, впервые предположила, что «кузина г-жи Любомирской» — это Каролина Собаньская и что французское слово cousine в данном случае означает не только двоюродную сестру, но вообще родственницу. Это же предположение мы встречаем и в примечаниях к «Наброскам», публикуемых в Полном академическом собрании сочинений Пушкина. Впрочем, о том, что Каролина Собаньская была в родстве с Любомирскими, свидетельствует и Ф. Ф. Вигель в своих воспоминаниях, когда пишет об образовании Собаньской: «Она еще девочкой получила его в Вене у родственницы своей, известной графини Розалии Ржевусской, дочери той самой княгини Любомирской, которая во время революции погибла на эшафоте за беспредельную любовь свою к Франции».

И вот я держу в руках записку, свернутую в маленький бумажный конвертик. В конвертике — засушенный цветок. Записка написана по-французски рукой Каролины Собаньской. Вот ее перевод: «Подарок Ядвиги Любомирской в день моего отъезда из Одессы 26 июня 1848». В авторстве Собаньской нет сомнений. Записка только что выпала из ее дневника, который она начала заполнять в 1822 году в России. А ныне этот дневник находится в Париже, в библиотеке Арсенал, в которой я ее и нашел.

Внешне дневник напоминает альбомы, бывшие в моде в XIX веке: кожаный коричневый переплет, медный замок на обрезе (ныне он сорван). В альбоме около 300 страниц, но заполнен он только наполовину. Записи большей частью по-французски и лишь изредка по-польски. Перед каждой записью дата. В каталоге библиотеки материалы Собаньской зарегистрированы под номером MS 9646 как «carnet» (записная книжка). Пожалуй, это название лучше, чем слово «дневник», характеризует жанр этого сочинения. Большая часть записей — письма, которые Собаньская писала или получала в двадцатые — сороковые годы и которые она на память переписала в этот альбом. Значительную часть записей занимают десять писем сестры, Эвелины Ганской. Под ними стоит общая дата 18(30) июля 1836 года. Среди записей много писем от одесских и крымских друзей Собаньской. Среди корреспондентов Собаньской графиня Роксандра Эдлинг (урожденная Стурдза, одесская знакомая Пушкина), Юлия Крюденер, известная своими религиозно-мистическими настроениями и влиянием на Александра I, ее дочь баронесса Беркгейм и ее невестка Ошанда де ла Барда. В альбом вклеены портреты Эдлинг и невестки Крюденер. Все эти лица — религиозный кружок, возглавлявшийся княгиней Анной Сергеевной Голицыной, урожденной Всеволожской.

Письма княгини Голицыной, адресованные Собаньской, переплетены в отдельный том (номер хранения MS 9674). На внутренней стороне старого переплета неизвестной рукой написано по-французски: «Письма Анны Сергеевны Голицыной, урожденной Всеволожской, жены Ивана Голицына». Письма Голицыной были посланы из Кореиза в 1830–1836 годах и адресованы Собаньской в Одессу, Петербург и Дрезден. Видимо, Собаньская дорожила ими и, уезжая из России, взяла их с собой вместе со своими записками. Все письма написаны по-французски, разным почерком, откуда видно, что Голицына их диктовала.

Я смотрю, не отрываясь, на подарок г-жи Любомирской. За сто сорок лет цветок хорошо сохранился, его краски не выцвели: желтые лепестки, зеленые стебель и листья. Этот июньский полевой цветок расцвел где-нибудь на лужайке, на месте нынешних Фонтанных дач. А может быть, он вырос в Кореизе, в имении Анны Сергеевны Голицыной, где Собаньская прожила несколько лет. Пани Любомирская сорвала его и подарила своей кузине, навсегда покидавшей Одессу, Россию. Пусть вдали от этих мест Каролина вспоминает прекрасные «брега Тавриды».

Неизвестно, знала ли и помнила ли эти стихи «кузина г-жи Любомирской». Уж во всяком случае, Каролина Собаньская не была сентиментальной (это придет к ней позже). И все-таки… И все-таки она почему-то сохранила этот странный хрупкий подарок. Может быть, он напоминал ей блестящее общество одесских поклонников, музыкальные вечера в ее салоне, Мицкевича, Пушкина?.. Кто знает? Так или иначе, цветок сохранился, и я держу его в руках. И еще я ясно понимаю, что псевдоним, упомянутый Пушкиным в письме Раевскому, действительно принадлежал Каролине Собаньской.

И прежде чем рассказать, как я нашел дневник и эту записку с цветком, стоило бы вспомнить, при каких обстоятельствах дневник оказался в Париже, в библиотеке Арсенал. А для этого надо вспомнить жизнь этой женщины, жизнь удивительную и страшную. Об этой жизни многое уже известно, и в чем-то нам помогут найденные в Париже записки.

Каролина-Розалия-Текла Адамовна Собаньская (урожденная графиня Ржевусская) родилась в 1794 году. Красавица, происходившая из знатного, но небогатого польского рода, она рано вышла замуж за польского помещика Иеронима Собаньского, родила дочь, но вскоре разошлась с мужем. Еще в 1819 году она сошлась с влиятельным графом Иваном Осиповичем Виттом и стала его неофициальной женой и сотрудницей. Витт, начальник военных поселений в Новороссии, проник в Южное тайное общество и предал Александра и Николая Раевских, Михаила Орлова, В. Л. Давыдова. Летом 1826 года через своего агента Бошняка он организовал тайную слежку за Пушкиным в Михайловском.

Его верной помощницей стала Собаньская. Витту помогли ее необыкновенное очарование, ловкость, успех в обществе, ее природный ум. Вигель описывает ее блестящий салон в Одессе, который в 1827 году посещали Пален, Потоцкий, аристократические русские и польские семьи. Вигель вспоминает: «Из Вознесенска, из военных поселений приезжали к ней на поклонение жены генералов и полковников, мужья их были перед ней на коленях. Собаньская была самою красивою из всех живших в Одессе полек… безмерно веселая, любительница изящных искусств, прекрасная пианистка, она была душою общества».

Однако тайная жизнь Собаньской не была секретом для некоторых наиболее проницательных ее знакомцев. Вот что пишет о ней уже в то время язвительный Вигель: «Я так много распространился об этой женщине, во-первых, потому, что она была существо особого рода, и потому еще, что в доме ее находил большую отраду. Из благодарности питал я даже к ней нечто похожее на уважение, но когда несколько лет спустя узнал я, что Витт употреблял ее, и сериозным образом, что она служила секретарем сему в речах столь умному, но безграмотному человеку и писала тайные его доносы, что потом из барышей поступила она в число жандармских агентов, то почувствовал необоримое от нее отвращение. О недоказанных преступлениях, в которых ее подозревали, не буду и говорить. Сколько мерзостей скрывалось под щеголеватыми ее формами».

Пути ссыльного Пушкина и Собаньской пересекаются впервые, по-видимому, в феврале 1821 года в Киеве, куда Пушкин ездил из Каменки на помолвку Екатерины Раевской с Михаилом Орловым. Наверное, уже тогда поэт ею увлекся. Они встречались и в Одессе. Об увлечении Пушкина Собаньской видно из письма Пушкина Александру Раевскому, написанного в октябре 1823 года. У нас нет документальных оснований утверждать, что уже тогда, в Одессе или позже, общаясь с Пушкиным, Собаньская выполняла в отношении поэта какие-то поручения Витта.

Об отношениях с другим влюбленным в нее поэтом, Мицкевичем, можно судить определеннее. В 1825 году в Одессе Мицкевич посвятил Собаньской стихотворение «О если б ты лишь день в душе моей была», страстное признание в любви. Любовь поэта не помешала Собаньской быть помощницей Витту и на этот раз. Мария Мицкевич (дочь поэта) со слов отца впоследствии рассказывала, как летом 1825 года вместе с Каролиной в компании ее брата Генрика Ржевусского, Иеронима Собаньского и Витта Мицкевич совершил морское путешествие из Одессы в Крым. На корабле за будущим автором «Крымских сонетов» внимательно следил некто, представившийся Мицкевичу немецким ученым-энтомологом. Это был Бошняк. Уже вернувшись в Одессу, Мицкевич встретил у Витта того же Бошняка в мундире с орденами. Дочь Мицкевича записала реплики, которыми тогда же обменялись Мицкевич и Витт. «Кто же, наконец, этот господин? Я полагал, что он занимается только ловлей мошек». «О да, — ответил генерал, — он нам помогает в ловле мошек всякого рода».

Прошло три года. Оба ссыльных вернулись сначала в Москву, потом в Петербург. В апреле — октябре 1828 года они встречаются в петербургском салоне Собаньской. Год спустя, в ноябре — декабре 1829 года, вернувшись в Петербург из Арзрума, Пушкин вновь застает в столице Собаньскую. Страсть с новой силой охватывает его. 5 января 1830 года он записывает в ее альбом посвящение. Видимо, оно было ответом на просьбу Собаньской украсить ее литературный альбом своим именем.

Любовь Пушкина к Собаньской, их взаимоотношения в зиму 1829/30 года и их отражение в творчестве поэта — тема, возникшая в пушкиноведении сравнительно недавно, в тридцатые годы, и еще очень далекая от завершения. Здесь много еще неразгаданных тайн. В особенности это относится к дошедшим до нас черновикам двух писем Пушкина, написанных в Петербурге и адресованных Собаньской 2 февраля 1830 года. В этом отношении, как мы увидим, записки Собаньской и письма к ней княгини Голицыной приобретают неожиданный интерес.

Обращаясь к Собаньской, Пушкин скрывает имя адресата: «Дорогая Элленора, позвольте мне называть Вас этим именем». И несмотря на установленную Т. Г. Цявловской атрибуцию писем, и сейчас еще ее иногда подвергают сомнению. Один из фрагментов этих писем до сих пор вызывал даже текстологический вопрос. Пушкин писал Собаньской: «Рано или поздно мне придется все бросить и пасть к Вашим ногам. Среди моих мрачных сожалений меня прельщает и оживляет одна лишь мысль о том что когда-нибудь у меня будет клочок земли в Крыму (?). Там я смогу совершать паломничества, бродить вокруг Вашего дома, встречать Вас, мельком Вас видеть…» (подлинник по-французски). В академическом издании русского перевода после слов «клочок земли в Крыму» стоит знак вопроса, так как в рукописи слово написано неразборчиво. Еще только исследуя письма Пушкина и не зная о том, что они адресованы Собаньской, Т. Г. Цявловская писала: «По слову Крым Пушкиным написано другое слово, до сих пор никем не прочитанное… По-видимому, здесь стоит название какого-нибудь крымского поселка или имения. Если удастся прочесть это название имения, то может подвинуться и вопрос о том, кто была его обитательница». И даже установив атрибуцию писем и их датировку, Т. Г. Цявловская писала позже: «В статье моей… в „Звеньях“, 1933, № 2, это слово прочитано как Crimèe. В настоящее время я сомневаюсь в этом чересчур смелом чтении».

Совершенно неожиданно ответ на эти вопросы дают записки Собаньской и письма княгини Анны Сергеевны Голицыной. Вот перевод только некоторых выбранных мною фрагментов писем А. С. Голицыной. Читателю мой выбор станет понятен из дальнейшего.

Первое письмо Голицыной датировано 2 октября 1830 года и отправлено Собаньской из Кореиза в Одессу. Надпись на конверте по-русски: «В Одессу, в доме господина Ризнич». Следовательно, Собаньская к этому времени вернулась из Петербурга в Одессу и остановилась, по-видимому, в том самом доме Ивана Степановича Ризнича на Херсонской улице, где Пушкин встречался с Амалией Ризнич в 1823–1824 годах. Вигель свидетельствует, что Собаньская «высватала меньшую сестру свою (Паулину Ржевусскую) за одного весьма богатого, любезного и образованного негоцианта Ивана Ризнича, который в угождение ей давал пышные обеды, что составляло ей другой дом, где она принимала свое общество». Именно в этот дом и адресовано письмо Голицыной. Княгиня пишет: «От Вас нет ни слова после Вашего последнего письмеца из Симферополя. Откуда это молчание? Мы сперва боялись за Ваше здоровье, но потом красивый драгунский офицер нас успокоил. Он сказал нам: „Я имел честь встретить г-жу Собаньскую на прогулке у оперы“, — и прибавил, что Вы уже отъезжаете. Я должна Вам признаться, что мы верны нашим обещаниям. Каждый день мы читаем Святое Писание и думаем о Вас. Я говорю себе каждый раз: „Господи, помилуй ее, помилуй нас, прости ее и прости нас“. Мы провели день в Кучуке и Ореанде с Шепиловым и Кебахом, садовником Алупки. Надеюсь, что здесь Вам понравится».

Второе письмо Голицыной, датированное 13 ноября 1830 года, отправлено Собаньской по тому же адресу: в Одессу, в дом Ризнич. И даты, и содержание писем говорят о том, что за время между вторым и первым письмом Собаньская успела приехать в Крым и уехать обратно в Одессу. Во втором письме Голицына пишет: «Мы занимаемся Вашей маленькой Ореандой. Ашер по Вашему желанию посадит там деревья. Сообщите мне, пожалуйста, адрес Витта. Нам надо многое ему написать об Ореанде». Видимо, Ашер — имя управляющего. Из письма Голицыной следует, что для Витта и Собаньской благоустраивают Ореанду, строят дом или небольшое поместье. Это видно и из более поздних писем Голицыной, в которых она обеспокоена тем, что Витт не присылает денег для этих работ. Письмо, датированное 12 июля 1831 года, послано Собаньской в Дрезден. Витт участвует в подавлении польского восстания, а Собаньская по его поручению следит за польской эмиграцией в Дрездене.

Голицына пишет: «Благодаря Ореанде и Ашеру мы получили известие о Вас. Как наши сердца жаждали этого известия! Мне тягостно, что граф В. не пишет и что Вы, мадам, не отвечаете, деньги не приходят, а Ашер слишком добр и доверчив. Я ему советовала отпустить большинство рабочих и оставить только трех-четырех, чтобы заниматься виноградником. Оплачивать и кормить сотню рабочих в этом году ему не под силу, слишком дорого. Я не могу добиться от Ашера, чтобы он их отпустил и остановил работы. Я сержусь на него, потому что я люблю его и вижу, как он наивен и слеп. Я вижу, какие невзгоды он себе готовит… Вы не представляете себе всего, что здесь сделано, — скалы, которые снесли, земля, которую выкопали, всех бесчисленных трудностей, которые Ашер преодолел… Ашер ничего не желает слушать, уехал в Ореанду и Симферополь. Когда он вернется, мы, как Вы хотите, проверим счета. Смерть великого князя Константина меня очень огорчила. Я его любила, зная его душу и сердце…» Последняя фраза письма напоминает нам, что муж княгини (с которым она жила «в разъезде»), князь Иван Александрович Голицын, был адъютантом Константина Павловича.

Вот письмо Голицыной, отправленное Собаньской из Кореиза в Дрезден 22 августа 1831 года. Польское восстание подавлено, через неделю Витт будет назначен военным губернатором покоренной Варшавы. Голицына пишет: «Я создала для Вас уголок в Ореанде, думаю, он будет любим Вами и Констанцией (дочь Собаньской от первого брака). Здесь говорят, что маршал Паскевич скоро окончит эту жестокую и ужасную войну. Работаем над Вашим домом. Надеемся, что он понравится Вам и Вашему дорогому графу. Вам нужна ласка, и я собрала для Вас коллекцию полированных камней. Нет ни одного дня, когда я бы Вами не занималась…»

Примерно через месяц, 26 сентября 1831 года, Голицына пишет Собаньской из Кореиза: «Вы успокаиваетесь. Вашу душу покидает страх, происходит успокоение. Я молюсь за Вас. Что делают Ваши друзья в Петербурге? Дело, которое, казалось бы, больше всего должно интересовать Витта, кажется, забыто. Мне хотелось бы, чтобы оно окончилось; это гораздо важнее для Констанции, чем для Вас. Но пусть будет не наша, а Господня воля». Не ясно, на какие события в жизни Собаньской откликается это письмо. Трудно предположить, чтобы Собаньская делилась с Голицыной своими неприятностями в Дрездене и вообще сообщала ей подробности своей секретной миссии в Польше. Во всяком случае, обсуждаемое дело, которое, «кажется, забыто», никак не связано со строительством дома для Собаньской в Ореанде. Это видно хотя бы из письма Голицыной, посланного Собаньской в Варшаву из Кореиза в феврале 1833 года. Голицына выражает радость по поводу замужества Констанции и далее пишет: «Ореанда стала культурнее, она Вас ждет, соседи тоже были бы рады Вас увидеть. Когда Вы будете писать любимой дочери, скажите ей, что у моря живут два любящих ее сердца». «Два любящих сердца», как ясно из писем, — сама Голицына и ее управляющий Ашер.

«Ореанда… Вас ждет». Из этих слов Голицыной можно понять, что дом в Ореанде для Собаньской и Витта готов. Однако последние письма Голицыной, написанные уже в 1836 году и адресованные Собаньской в Умань, молчат об этом. Свидетельство о том, что какое-то время Собаньская жила в Ореанде, мы находим в ее записках. Об Ореанде пишет графиня Эдлинг в письме Собаньской в 1834 году. Об этом же пишет маршал Мармон (герцог Рагузский) в нескольких письмах Собаньской, которые переписаны ее рукой. Первое письмо Мармона от 28 июня 1834 года написано через три дня после его отъезда из Ореанды, где он гостил у Собаньской и Витта. В том же году Мармон отправляет в Ореанду еще несколько писем.

Вот так неожиданно нам удается окончательно прочесть в письме Пушкина загадочное слово «Крым» и написанное им поверх него «другое слово, до сих пор никем не прочитанное». По моему мнению, этим непрочитанным словом была Ореанда. Не вызывает сомнений, что зимой 1829/30 года в Петербурге Собаньская делилась с Пушкиным своими планами поселиться в Крыму, в Ореанде. Отсюда и желание Пушкина приобрести «клочок земли в Крыму». Неожиданно мы узнаем и адрес того дома, вокруг которого мечтал бродить Пушкин. Видимо, Пушкин знал и о том, что хозяином дома в Ореанде будет Витт. Поэтому он не надеялся быть гостем в этом доме. Пушкин писал Собаньской: «Там смогу я совершать паломничества, бродить вокруг Вашего дома, встречать Вас, мельком Вас видеть…» Все это многое проясняет и в тональности писем, в общем настроении поэта в ту петербургскую зиму, накануне крутого поворота в его судьбе.

На этот раз предчувствие изменило Пушкину. Ему не довелось вернуться в Крым и бродить вокруг дома в Ореанде. Судьба уготовила другое. Четвертого марта Пушкин как будто неожиданно покидает Собаньскую, уезжает из Петербурга в Москву и уже 6 апреля просит руки Н. Н. Гончаровой. И по случайному совпадению в этот же день в «Литературной газете» публикуется пушкинское посвящение Собаньской. От Собаньской — к Гончаровой. От отчаяния, инстинктивного страха, «мучительных ощущений» — к прочному и верному чувству. От демона — к мадонне. И все же… В середине июля 1830 года, через два месяца после помолвки, Пушкин покидает Москву так же неожиданно, как в марте он оставил Петербург. Он едет в Петербург и возвращается в Москву к невесте лишь через месяц. Т. Г. Цявловская предполагала, что Пушкин ездил к Собаньской. Она писала: «Нам неизвестно, была ли летом 1830 года Собаньская в Петербурге и общался ли с ней Пушкин в это время. Но эта возможность представляется нам очень вероятной». Записки Собаньской, датировка адресованных ей писем княгини Голицыной дают серьезное основание полагать, что Собаньская была в это время в столице.

Понимала ли Собаньская тогда или позже, что стихи и письма Пушкина приобщили ее к вечности? Из ее записок это никак не видно, упоминаний о Пушкине в них нет. И к этому мы еще вернемся. И еще вопрос. Не стояла ли в зиму и весну 1829–1830 годов за Собаньской и Пушкиным тень генерала Витта? И Т. Г. Цявловская, и А. А. Ахматова убеждены в этом. Вот что писала А. А. Ахматова: «Трудно предположить, что существо, занимавшееся предательством друзей и доносами в середине двадцатых годов и в начале тридцатых, именно в зиму 1829/30 года была далека от этой деятельности. А если она находилась в связи с Третьим отделением, невероятно, чтобы у нее не было каких-либо заданий, касавшихся Пушкина. Из письма Собаньской Бенкендорфу следует, что она писала ему до польского восстания, то есть до 1831 года… Значит, означенная Каролина писала Бенкендорфу в то время, когда встречалась с Пушкиным».

После подавления польского восстания Витт был назначен 29 августа 1831 года военным губернатором покоренной Варшавы, куда переезжает и Собаньская. Выполняя поручения Витта, Собаньская легко проникает в польскую революционную среду, предавая активных участников освободительного движения. Несмотря на старательную помощь Собаньской, царское правительство ей не доверяло. Когда Паскевич, царский наместник в Польше, обратился к царю с предложением о назначении Витта председателем Временного правительства, Николай отказал, мотивируя это таким образом: «Назначить Витта председателем никак не могу, ибо, женившись на Собаньской, он поставил себя в самое невыгодное положение, и я долго оставить его в Варшаве никак не могу. Она самая большая и ловкая интриганка и полька, которая под личиной любезности и ловкости всякого уловит в свои сети, и Витта будет за нос водить…»

В том же году Собаньскую по высочайшему повелению отзывают из Варшавы. Непосредственным поводом для этого послужил ее «провал» в Дрездене. Витт поручил ей слежку за польской революционной эмиграцией в Дрездене. Вот как пишет об этом сама Собаньская в письме к Бенкендорфу осенью 1832 года: «Мое общество составляли семья Сапега… Потоцкий, сын генерала, убитого 29 января, князь Любомирский и некий Красинский, подданный короля прусского. Этот последний, имевший ранее в Закрошиме портфель министра иностранных дел, стоявший во главе польского комитета в Дрездене, находившийся в постоянных отношениях с кн. Чарторыжским и всеми польскими агентами, был ценным знакомым. Так как он был ограничен и честолюбив, я легко могла захватить его доверие».

Витт, однако, совершил оплошность, не предупредив Шредера, русского посла в Дрездене, о миссии Собаньской. А тот, заподозрив Собаньскую в польских симпатиях, донес о ней Николаю. Вот так Собаньская оказалась в опале и не у дел. В уже упоминавшемся письме Бенкендорфу Собаньская умоляет шефа жандармов вернуть ей доверие, перечисляет свои заслуги перед Третьим отделением и, как бы оправдываясь, пишет о своем презрении к Польше («глубокое презрение, испытываемое мною к стране, к которой я имею несчастье принадлежать»). Нет меры ее отчаянию. «Вам известно, генерал, что у меня в мире больше нет ни имени, ни существования, жизнь моя смята, она окончена…»

В 1836 году Витт бросил Собаньскую. Еще раньше умерла ее единственная дочь Констанция. Мы узнаем об этом из писем графини Эдлинг и маршала Мармона к Собаньской, переписанных ею в альбом. Собаньская живет в Кореизе в доме княгини Анны Сергеевны Голицыной. Об этом рассказывают ее записи. На одной из страниц вклеена картинка: вид Кореиза с надписью «Кораисъ». За 1836 год в альбоме есть несколько записей, некоторые по-польски, но больше по-французски. Есть и французские стихи. В этих записках преобладает мрачное настроение: разочарование, одиночество, жалобы на судьбу, думы о хлебе насущном, страх перед будущим.

По-видимому, материальные заботы, страх перед одиночеством побуждают Собаньскую в том же году снова выйти замуж. Ее мужем становится адъютант Витта Степан Христофорович Чиркович. Первое время Чирковичи жили в Умани Киевской губернии. Там же был сделан ряд записей в дневнике, туда же адресовались письма Голицыной. В 1838–1839 годах Чирковичи живут в Кореизе в доме, который после смерти княгини Голицыной перешел к баронессе Беркгейм. Через несколько лет С. Х. Чиркович скончался.

В 1846 году после смерти Чирковича Собаньская покинула Россию и уехала путешествовать по Германии, Франции и Италии. В Висбадене 5 октября 1846 года она присутствовала на свадьбе племянницы Анны Ганской (дочери Эвелины) и Георга Мнишека. На Украину она вернулась в 1847 году. Вскоре Собаньская навсегда покидает Россию, уезжает в Париж. Но ее записи в дневнике обрываются раньше. Последняя запись сделана в Одессе 7 января 1843 года. В этом дневнике, который Собаньская вела в России больше двадцати лет, не нашлось места ни Мицкевичу, ни Пушкину. Даже в записи 13 марта 1830 года после неожиданного и стремительного отъезда Пушкина из Петербурга нет и следов той душевной бури, которую пережил Пушкин, нет отклика на его любовь. И летом того же года, когда мечущийся поэт уже после помолвки вернулся в Петербург, дневник хранит молчание о Пушкине. Почему?

Одну из версий предлагает А. А. Ахматова, хотя она, конечно, не подозревала о существовании дневника у Собаньской. «То, что Собаньская, дожив до 80-х годов, так глухо молчала о Пушкине — mauvais signe [дурной знак]. Женщина, которая в России собирала самые редкие и труднонаходимые автографы (тюремный автограф Марии-Антуанетты, автограф Фридриха II…) и, очевидно, знала им цену, не сохранила безумные письма Пушкина. Как стало известно сравнительно недавно, уже в самом начале 30-х годов, она была агенткой Бенкендорфа. Очень вероятно, что и к Пушкину она была подослана и боялась начинать вспоминать, чтобы кто-нибудь еще чего-нибудь не вспомнил. Это, как известно, сделал Вигель для одесского периода ее жизни».

Записки Собаньской из Парижской библиотеки Арсенал невольно наводят на мысль еще об одной загадке. Известно, что у Собаньской был альбом с автографами. В этот альбом Пушкин вписал 5 января 1830 года свое послание «Что в имени тебе моем…». Этот альбом видел Крашевский у Собаньской в 1843 году. Впоследствии, в начале 1930-х годов, альбом Собаньской вместе с автографом Пушкина был найден Базилевичем в Киеве. Как случилось, что Собаньская, уехав из России, увезла свой дневник, письма Голицыной, но оставила бесценный альбом с автографами?

Т. Г. Цявловская связывала отъезд Собаньской в Париж с тем, что овдовела ее сестра Эвелина Ганская, которая была замужем за Бальзаком. Из записки Собаньской, хранящейся в ее дневнике, видно, что из Одессы она уехала значительно раньше, 26 июня 1848 года. Точная дата ее приезда в Париж неизвестна. В Париже Собаньская вновь обретает новое имя. Она выходит замуж за французского поэта Жюля Лакруа (1808–1887). В дневник Собаньской вложена нарядная открытка с надписью по-французски. Вот ее перевод: «Мадам Каролина Чиркович, урожденная графиня Ржевусская, имеет честь сообщить о своей свадьбе с г-ном Жюлем Лакруа. Париж, 6 ноября 1851 года». Молодожены поселились на Монмартре, на улице Martyrs, 47. Невеста была старше жениха на 14 лет. Поэт Жюль Лакруа был родным братом писателя и историка Поля Лакруа, библиотекаря Арсенала. Это и объясняет, почему дневник Собаньской впоследствии оказался именно там. Через много лет, в 1872 году, Жюль Лакруа выпустил стихотворный сборник «Позорный год», где в одном из сонетов воспел свою жену. В этом году Собаньской исполнилось 78 лет, и это любовное поэтическое послание, видимо, было уже последним… Судьба оказалась суровой к Жюлю Лакруа: он ослеп, и Собаньская прожила со слепым мужем 13 лет.

А теперь об истории самой находки. Она началась в 1982 году, когда я познакомился в Париже с Георгием Михайловичем Воронцовым-Вельяминовым, праправнуком Пушкина, о котором я уже писал на страницах этой книги. В один из парижских вечеров в своей квартире на улице Алезья он рассказал мне об удивительной находке — записках Каролины Собаньской. Просмотрев ее записки, Георгий Михайлович вынес твердое убеждение, что это была не только умная и талантливая, но одинокая и глубоко несчастная женщина, потерявшая себя в жизни.

«Вспомните хотя бы этот цветок или память о Крыме, которая встает с каждой страницы ее записок. Ее отношения с Пушкиным — удивительный эпизод пушкинской биографии. Пушкин называл ее демоном, он страстно любил ее и боялся. Его тянуло к ней, как мотылька тянет к огню, но в какой-то момент что-то оттолкнуло его от Собаньской. Скорее всего это было предчувствие, которым он был так наделен. Ведь он ничего не знал о ее тайной жизни». Георгий Михайлович задумался, как будто что-то вспомнил. «Знаете, когда я думаю о доверчивости Пушкина, его незащищенности, мне вспоминаются строчки из стихотворения покойного Высоцкого: „Поэты ходят пятками по лезвию ножа и режут в кровь свои босые души“».

Георгий Михайлович тогда сказал, что собирается поработать над записками и рассказать о них. А когда в конце 1982 года в Москву пришло неожиданное известие о его скоропостижной смерти, я вдруг вспомнил, что так и не поинтересовался, в каком парижском архиве он нашел записки Собаньской. Об этом я узнал только шесть лет спустя от его дочери Надежды Георгиевны Воронцовой-Бэр, когда снова приехал в Париж. В той же квартире на улице Алезья в креслах у старого торшера под знакомой мне картиной, изображавшей дуэль Ленского с Онегиным, мы долго говорили об ее отце. Тогда-то она и рассказала мне о библиотеке Арсенал, которой долгие годы заведовал шурин Собаньской. Там я и нашел записки «кузины г-жи Любомирской» и засохший цветок, который она сберегла как память о России.

«…увяли, как сей неведомый цветок…» В одном из писем к Собаньской Пушкин предсказывал ей: «Но Вы увянете; эта красота когда-нибудь покатится вниз, как лавина. Ваша душа некоторое время еще продержится среди стольких опавших прелестей — а затем исчезнет, и никогда, быть может, моя душа, ее боязливая рабыня, не встретит ее в беспредельной вечности».

В фонде Жюля Лакруа в библиотеке Арсенал много документов. Здесь и переписка семьи поэта, письма Генрика Ржевусского сестре, переводы (много из Шекспира). Разбирая все это, я ловил себя на мысли, что ищу старые дагерротипы. Ведь портрет Собаньской пушкинисты ищут давно и безуспешно. К сожалению, ни в библиотеке, ни в доме Бальзака в Пасси, ни в музее Мицкевича в Париже фотографий и портрета Собаньской не оказалось. Разбирая архив Жюля Лакруа, я нашел предсмертное письмо Собаньской своему мужу. В каталоге оно значилось как «завещание» Каролины Лакруа. Письмо было написано на двух листках с траурной каймой. Читая его, я забыл о цели своего поиска, о фотографиях. Вот текст этого письма в переводе с французского:

«Месье Жюлю Лакруа. Передать ему после моей смерти. Мой любимый Жюль, я тебе писала много писем. Наш брат Эдуард мне посоветовал их сжечь. „Его душа с вашей связана, — сказал он мне. — Он читает в вашей душе и в вашем сердце. Ваши слова любви убьют его, он не перенесет этой боли и переживаний“. Твой брат был прав. Он знал о нашей любви и счастье, которое мы дарили друг другу. О да, с тобой я была самая счастливая из женщин. Ты был моей любовью, моим счастьем, моей совестью, моей жизнью. Но смерть нас не разлучит. Я всегда буду около тебя, с тобой, и придет день, когда мы будем вместе вечно. Думай обо мне, молись за меня и старайся не быть слишком несчастным. Твое страдание тревожило бы мой покой на небесах. Если ты меня любишь, как и раньше, заботься о себе, как о ребенке, которого я тебе вручаю. Думай об огромном счастье, которое ты дал мне за всю мою счастливую жизнь. Я умру, обожая тебя, тебя благословляя. Заботься о себе ради любви ко мне. Я всегда буду подле тебя, и в этой жизни мне жаль только покидать тебя, мой дорогой и обожаемый муж. Благословляю тебя. К. Лакруа. 14 ноября 1884 года».

Каролина Собаньская умерла в Париже 16 июля 1885 года в возрасте 91 года. 20 июля ее отпевали в церкви Мадлен. Я слышал, что она похоронена на Монпарнасском кладбище, но, как ни старался, могилы ее разыскать так и не смог. Бродя между могил и памятников, я вспомнил письмо Пушкина Собаньской и подумал, что исчезла не только душа, но и земной след этой женщины.