Книжная лавка фонарщика

Глава 9

Пока Эвелин спешила сбежать из отеля в прохладу летнего вечера, по ступеням Йоркского вокзала спустился растрепанный молодой человек. Его взъерошенные волосы торчали на голове как колючки, а под темно-карими глазами проступали синие круги усталости. Он вышел не одновременно с потоком пассажиров, прибывших поездом из Лондона, а лишь спустя двадцать минут, словно бы заснул в своем кресле или заперся в уборной, прячась от кондуктора.

Он на минуту остановился, бросил чемоданы, которые нес в обеих руках, и поднял лицо к ночному небу. С тех пор как Уильям в последний раз был в Йорке, прошло уже много времени, давно он не вдыхал его воздуха, давно не видел звезд, рассыпанных по его небу. Он заметил сначала одну, затем вторую, и так, пока они не слились в единое покрывало, сотканное из далеких огоньков. Как же он скучал по ним в Лондоне! Он смог найти там всего одно место, в самой высокой точке парка Примроуз-Хилл, откуда их можно было разглядеть: туда еще не добралось электрическое освещение, окутавшее город оранжевой дымкой. В его голове они складывались в причудливые формы: в огромные кухонные горшки и высоких лучников, в крадущихся медведей и поднимающиеся волны. У него щемило сердце от этих звезд, но не оттого, что они поражали его своей красотой или заставляли скучать по дому, а оттого, что — если бы он честно, по-настоящему честно, отвечал себе на этот вопрос — он думал, что никогда больше их не увидит. Он думал, что никогда уже не вернется в Йорк.

Он обернулся, услышав визг скрипки, принесенный легким вечерним ветром. В гранд-отеле кто-то устроил праздник: до него донеслись первые такты вальса, и он подумал: «Каково было бы там находиться — пить и танцевать, быть беззаботным, быть кем-нибудь, кем угодно, только бы не собой?»

Он сделал глубокий вдох, втянув воздух носом.

Что он скажет своему дяде? Что скажет друзьям? Мысль об этом, внезапная и мучительная, как боль от удара в живот, напомнила ему о том, что худшее еще впереди. Уильям поморщился. Над ответом он подумает утром. Сейчас же нужно помыться и поспать. И пусть жизнь в последнее время была к нему жестока, сегодня она наконец протянула ему руку. На дороге, прямо у вокзала, стоял, как бы дремля, один-единственный экипаж, словно сам Бог послал его туда, чтобы Уильяму было куда бросить свои усталые кости.

Наклонившись, чтобы поднять с тротуара чемоданы, он вдруг замер. Под одним из них лежала записка, помятая бумажка, которую он случайно придавил. На ней размашистым почерком было написано:

Цокнув языком, Уильям подобрал ее, сунул в карман и быстро зашагал к экипажу.

Эвелин глотала свежий вечерний воздух так, словно только что вынырнула из воды. Лучше бы она ощущала ярость, чем это давящее чувство безысходности, застывшее у нее в груди. В конце концов, она была с ними почти согласна: ей там больше не место, ей не место среди них. И если уж быть с собой честной, ей, возможно, не было там места никогда, и единственное, что сейчас изменилось, — раньше это был ее выбор. А теперь…

Она выдохнула сквозь зубы в попытке как-то себя успокоить. Ей хотелось оказаться дома, забраться в постель, укутаться в одеяла и проспать целую вечность. Уже нарисовав себе в воображении свою старую спальню — с большими створчатыми окнами и желтыми атласными занавесками, — она вдруг осознала, что на самом деле вернется в дом тетушки Клары, к выдвижной кровати на чердаке, к тусклому свету, сочащемуся из маленького окошка под потолком, и к серым облупившимся стенам. К горлу снова подступил ком, а на глаза навернулись слезы. Она изо всех сил зажмурилась и сосредоточилась на дыхании, стараясь взять под контроль каждый свой вдох и выдох, пока они не станут спокойнее и глубже.

На другой стороне улицы стоял экипаж. Лошадь тихо дремала, уткнувшись носом в мешок с сеном. Кучер, судя по надвинутой на лицо кепке, тоже отдыхал. Эвелин заспешила к нему. Перед тем как она вышла из дома, мать вложила ей в руку два шиллинга и сказала: «На случай, если леди Вайолет сама не предложит тебе карету». Нет сомнений: когда эти шиллинги не вернутся, а в ее бальной книжке окажется всего одно имя, да и то американца, мать рассердится и огорчится, но Эвелин об этом подумает позже. Она поздоровалась с прикорнувшим кучером, подошла к дверце и остановилась.

К ней прилип маленький листок бумаги, весь помятый, держащийся благодаря одному лишь ветру. Она оторвала его от дверцы и прочитала:

Пока она держала в руках эту записку, в голове у нее промелькнула мысль. Она аккуратно сложила бумажку, спрятала ее в сумочку и распахнула дверцу кареты.

С другой ее стороны в это же самое мгновение то же самое сделал некий молодой человек. Так они стояли несколько долгих секунд, два силуэта в мерцающем свете висящих внутри фонарей, два застывших друг напротив друга лица.

— Прошу прощения, — наконец произнес молодой человек. — Я полагаю, это мой экипаж.

Такого красивого лица Эвелин не видела никогда: высокие изящные скулы, глаза, столь же темные, как небо у них над головой. Его нечесаные волосы торчали во все стороны, придавая сходство с каким-нибудь существом из волшебной сказки, пусть даже заклятие, только что соскочившее с его уст, прозвучало с густым йоркширским акцентом.

— Ваш экипаж? — спросила она, не отпуская ручки. — Мне показалось, что мы подошли к нему одновременно.

— Я подошел раньше. Да, признаю, на доли секунды, но тем не менее раньше. — Он забросил внутрь один чемодан, а затем и второй. Кожа на обоих так поистрепалась и облезла, что Эвелин удивилась, как она вообще еще держится. — Обычно я в обращении с дамами более галантен, но, прошу, поверьте, день у меня сегодня выдался просто адский — как, в общем-то, и весь этот год, — и этот экипаж нужен мне гораздо больше, чем вам.

Он уже начал забираться внутрь, так что у Эвелин на раздумья была лишь пара мгновений. В здании вокзала уже не горел свет, последний поезд ушел давно, а экипажей не предвидится до самого окончания бала. Если она не сядет сейчас в этот экипаж, то будет вынуждена остаться и ждать еще несколько часов — или, чего хуже, сесть в личную карету леди Вайолет. Она представила, как ей придется снова вернуться в тот зал, проглотить этот приторный аромат цветов и попросить об одолжении, и вцепилась в ручку еще крепче.

— Ваш день уж точно не мог пройти хуже, чем мой вечер, — ответила она, ставя ногу в карету. — Так что, боюсь, придется нам ехать вместе.

Карета была маленькая и тесная, и если бы Уильям не водрузил на ее низенькое сиденье чемодан, прижавший Эвелин к самому краю, то им бы пришлось ехать вплотную друг к другу.

— Дайте-ка угадаю, — произнес Уильям несколько нараспев. — Вы отправились на тот пышный бал, который гремит сейчас в отеле, но ваша золотая карета не приехала и вам пришлось сбежать в наемном экипаже? — Он опустил взгляд на ее ноги, словно мог что-то рассмотреть в окутывавшем их полумраке. — Хрустальных туфелек я определенно не вижу. Значит, если вы не нищенка, превратившаяся в принцессу, то у вас должна быть другая причина сбегать так рано.

Эвелин поджала губы:

— Откуда вы знаете, что в отеле сейчас бал?

— Просто у меня есть уши, — ответил он, подняв свои темные брови. — Но, судя по тому, что еще не так поздно, бал в полном разгаре, а вы на улице единственная… вывод, который я могу сделать, — это то, что там что-то произошло.

Эвелин встретилась с ним взглядом:

— Может быть, я просто не люблю балы.

— Все любят балы.

— А я, может, не люблю.

Из его рта вырвался короткий смешок.

— Может, это из-за того, что вы все время сбегаете с них в самом начале? Точно, давайте я окажу вам услугу. Вы вернетесь на бал, повеселитесь, а я поеду в этой карете к себе в трактир.

— А у меня другое предложение, — улыбаясь, сказала Эвелин. — Давайте туда пойдете вы, а я поеду на карете домой?

— Что ж, боюсь, не получится. Вы одеты для него в самый раз, прямо как павлин. Великолепный павлин. А мой наряд, — он показал жестом на свой ничем не примечательный коричневый костюм, — для бала не годится.

— Я туда не вернусь. — Она вдруг поняла, что почему-то не может выдерживать его взгляд, как ей удавалось это с другими людьми. Это было все равно что пытаться голыми руками вытащить из огня раскаленную кочергу. В животе у нее что-то затрепетало, и она опустила глаза на свои белые кружевные перчатки. — Вам придется смириться с тем, что в этой карете мы поедем вместе.

— А если нам окажется не по пути? — продолжал надавливать он.

— Значит, кучеру придется сделать крюк, — парировала Эвелин, в то время как из окна донесся храп упомянутого кучера.

Губы незнакомца все еще были изогнуты в улыбке, но Эвелин уже начинала чувствовать раздражение.

— Неужели вы ждете, что я поверю, будто такая леди, как вы, в таком наряде…

— Как у павлина? — перебила она.

— Я сказал, «великолепного павлина» — это был комплимент. Что, такая леди, как вы, не найдет другого способа добраться до дома? Разве у вас у всех не частные экипажи?

Эвелин подняла бровь:

— У нас у всех?

Он сделал в ее сторону неопределенный жест:

— У леди и лордов. У тех, кто при деньгах.

— Я к их числу не принадлежу, — ответила она. — У меня ничего нет. Я сама ничто.

— Ха! — Его голос вдруг зазвучал громче. — Врете и не краснеете.

— Я никогда не вру, — коротко ответила Эвелин и протянула ему руку. — Мое имя мисс Ситон, и я торжественно клянусь вам, что я не из «тех, кто при деньгах».

— Ну, а я Уильям, — сказал он, не беря ее руки.

— Просто Уильям?

С его стороны было в высшей степени неприлично не назвать фамилии, однако, судя по издевательской ухмылке на его лице, так оно и было задумано.

— Все люди врут, мисс Ситон. Невозможно прожить жизнь, не соврав.

— А я вот не вру, — твердо произнесла она.

Уильям открыл было рот и тут же его закрыл.

— То есть вы утверждаете, что если подруга спросит вас, идет ли ей платье, в котором она выглядит словно колбаса в сеточке, то вы посмотрите ей в глаза и так ей и заявите?

Эвелин наклонила голову набок:

— Есть способы сказать это добрее, но да, я буду с ней честна.

Уильям залился густым, теплым смехом, заполнившим всю эту маленькую кабинку.

— Значит, подруга из вас лучше, чем из меня друг. Или хуже, в зависимости от того, кто будет спрашивать. Большинство людей плохо воспринимают критику.

— Разве это критика, если я скажу, что другие платья подруге идут больше?

— Обсудите это лучше со своими сородичами, не буду вам мешать, — ответил он, наклоняясь к ней так близко, что его волосы скользнули по ее щеке. От него пахло пылью и шалфеем, и на какое-то безумное мгновение ей показалось, что он собирается ее поцеловать. Но он потянулся к ручке двери и нажал на нее. — Вперед. Спросите у них. Я бы сказал, что можете вернуться с ответом ко мне, но это было бы ложью, потому что я намереваюсь уехать, как только вы шагнете наружу.

Эвелин невозмутимо на него посмотрела, а затем резко захлопнула дверцу. Звук, похоже, наконец разбудил кучера, потому что тот озадаченно выкрикнул:

— Куда едем?

— Я не врала, — процедила она сквозь зубы. — До дома мне добираться больше не на чем. Поэтому скажите мне, докуда подбросить вас и ваши пожитки, — и я возьму вас с собой.

Уильям прищурился:

— Тут пахнет какой-то историей. Я прямо чувствую. Возможно, не «Золушкой» — тыквы и мышей не видать… Но что-то здесь точно есть. Я писатель, знаете ли. У меня нюх на такие вещи.

— Повезло, — ответила она. — Я уверена: какую бы историю вы себе ни придумали, она окажется куда увлекательнее, чем то, что случилось на самом деле.

— Ага! — Он широко улыбнулся. — Так, значит, что-то все-таки случилось? Ну же, вы просто обязаны мне рассказать. Я питаюсь историями. Без них я зачахну.

Эвелин ответила ему самой милой улыбкой, которую только могла изобразить.

— Тогда вы скажите мне, где вы зачахнете, чтобы я вас дотуда довезла.

Он наигранно обиженно на нее посмотрел:

— А вам на это глубоко плевать, так ведь?

— Нет, потому что вы просто преувеличиваете. А это, как я полагаю, еще одна писательская черта?

Он посмотрел на нее — и в животе у нее затрепетало, однако вместо того, чтобы снова сострить, он сказал:

— Кони-стрит. Там есть трактир.

— Кони-стрит? — Она знала название, но не могла вспомнить откуда. — А вы разве не из этих мест? По акценту я решила, что вы отсюда.

— Я отсюда. — Теперь его голос звучал оскорбленно. — Я что, похож на туриста?

Эвелин покачала головой:

— Я просто предположила, что у вас есть здесь дом.

— Он есть. — Уильям прочистил горло. — Просто я… — Он покачал головой. — Лучше в трактир, спасибо.

Эвелин прищурилась.

— А тут пахнет какой-то историей, — сказала она. — Я не писательница, но даже я это чувствую.

— Нет, историей здесь не пахнет, — отрезал он. — Я проделал долгий путь и очень устал. Так что если нам и правда придется ехать вместе, то, может быть, будем это делать в тишине?

— Интересно: когда хрустальная туфелька оказалась вдруг на вас, вам сразу стало нечего сказать, — пробормотала она, а затем выкрикнула в окно: — Будьте любезны, на Лонг-Клоуз-Лейн через Кони-стрит.

И карета с грохотом покатилась в темноту.