Книжная лавка фонарщика

Глава 45

На Сент-Леонардс-Плейс, несмотря на ее огромный размер, находилось всего пять жилых домов; в остальных же зданиях этого залитого солнцем полумесяца размещались Йоркская подписная библиотека, институт изящных искусств, гостиница «Де Грей», две школы и театр. Эвелин постучала в пять дверей, и пять раз ей пришлось терпеть поднятые брови, жалость и настороженность, перерастающую в нескрываемую враждебность к женщине, которая сама является на порог и пытается лично передать письмо.

Она села на ближайшую кованую скамейку и опустила взгляд на письмо, которое держала в руках. Эвелин хотела передать его Уильяму лично, а не оставить под дверью магазина, потому что не желала видеть, как он берет его в руки, читает слова, которые она так долго писала, так тщательно пыталась подобрать. В камине тетушки Клары пеплом лежали десятки ее попыток, а в руках она держала последнюю.

Но теперь она не знала, где еще его можно найти. Может, она перепутала дома? Она встала и перешла на противоположную сторону улицы, ближе к лавке портного, так чтобы если мать выглянула из окна, то увидела бы, что Эвелин ведет себя послушно, а еще — чтобы взглянуть на полукруг зданий из песчаника немного издалека. Нет, это точно те дома, про которые говорили и Уильям, и Джек. К тому же на пикнике она сама показала Уильяму на эти дома и уточнила, их ли он имел в виду, и он подтвердил.

Или она неправильно запомнила?

Она не знала. Но в чем она не сомневалась, так это в том, что мать не даст ей вернуться в «Лавку Мортона».

Когда вчера поздно вечером она наконец успокоилась и соизволила поговорить с Эвелин, это было второе, что она ей сказала после: «Я еще не простила тебя, Эвелин».

Они стояли в комнате Эвелин: Эвелин смотрела на сгущающуюся за окном-полумесяцем темноту, а мать у письменного стола держала в руках свежепочиненное платье, инспектируя стежки и цокая языком. На взгляд Эвелин, получилось просто отлично: пятно теперь пряталось за бережно вышитой цветочной рекой, спускавшейся от выреза к талии и выходящей за границы пятна, так что казалось, что так и было задумано.

— Тетушка Клара говорила, что и ваша мать тоже так до конца вас и не простила, — сказала Эвелин. — Вот почему вы с бабушкой Этель друг с другом не разговариваете.

— Там все было иначе, — ответила мать, внимательно разглядывая аккуратную вышивку. — Она посчитала, что я совершила ошибку.

— Но вы при этом, конечно же, думали, что сделали это во благо семьи?

Сесилия подняла глаза. Взгляд ее потемнел.

— Это и было во благо семьи. А то, что сделала ты…

— Это то же самое, маменька. — Эвелин шагнула вперед и протянула матери руку. — Я знаю, что вы мечтали о будущем, в котором вам больше не придется работать, но я хочу другого. Я хочу сама распоряжаться своей судьбой. И для меня это значит зарабатывать себе на хлеб самой. Это значит ни от кого не зависеть.

— Если ты работаешь, следовательно, ты уже от кого-то зависишь, — возразила мать. — Просто по определению.

— А вы не зависите? От отца — во всем: в одежде, в украшениях, в жилище? По-моему, степень этой зависимости мы прекрасно уяснили тогда, когда в Риккалл-холл явились кареты и увезли все, что у нас было.

— Это другое, — натянутым, как струна, голосом сказала Сесилия, положив платье на кровать.

— Нет, — ответила Эвелин. — Не другое. Вы увидели способ поправить положение и нарушили на пути к своей цели все писаные и неписаные правила, и я поступила точно так же — потому что я ваша дочь, маменька. То, что есть внутри вас, есть и внутри меня тоже.

Взгляд матери неожиданно смягчился.

— Конечно же есть, — сказала она. — И я всегда это знала. Просто я не ожидала, что это обернется против меня.

— Я действовала не против вас, маменька, — возразила Эвелин. — Вы настроили себя против меня, когда решили поставить между нашим социальным статусом и нашими действиями знак равенства.

— Что было с моей стороны очень глупо, — тихо произнесла Сесилия, садясь на кровать рядом с платьем. — Я думала, что если буду вести себя как леди достаточно долго, то меня станут таковой и воспринимать. Но мне потребовалось двадцать пять лет, чтобы понять, что, как бы ты ни старался, если ты не родился в благородной семье, то в высшем обществе тебя не примут никогда.

— Тогда, может, перестать стараться? — спросила Эвелин. — Может, вместо этого попытаться выкроить себе наше собственное место в мире?

— Когда-то я уже пыталась, — ответила Сесилия. — Больше я этого делать не буду.

Грохот промчавшейся мимо кареты вернул Эвелин из собственных мыслей обратно на мостовую. Проводив взглядом спешащий к лондонскому поезду экипаж, она подняла глаза и, повернувшись к магазину, увидела приближающуюся к ней мать.

Но в этот раз она была не одна.

— Леди Вайолет, — сказала Эвелин, вставая в полный рост, чтобы не дрогнув встретить пристальный взгляд леди Вайолет. — Мистер Моррис.

— Мисс Ситон, — произнес Натаниэль, слегка поклонившись, отчего брови леди Вайолет сдвинулись к переносице. — Как удачно мы с вами встретились.

— Мы столкнулись с леди Вайолет в лавке портного, — сказала Сесилия. — Удивительное совпадение, не правда ли?

— И весьма своевременное, — добавила леди Вайолет с лукавой улыбкой. Сегодня она с головы до ног была одета в зеленое: павлинье перо на шляпке, платье, даже шелк на атласных туфлях — на этом фоне ее кожа казалась мраморно-белой. — Мы с Натаниэлем как раз о тебе говорили, Эвелин.

Натаниэль почесал бровь пальцем:

— Не уверен, что нам стоит раскрывать содержание наших частных бесед…

Леди Вайолет остановила его, положив ладонь ему на рукав.

— Видите ли, Натаниэль пытается выбрать место для вашего с ним чаепития. — Переведя взгляд на Сесилию, она добавила: — Лично я, леди Ситон, не оправдываю чаепития за пределами гостиной, но… — Она укоризненно наклонила голову. — В общем, я сказала бедному Натаниэлю, что качество чайных не имеет абсолютно никакого значения, потому что внимание Эвелин полностью завоевано одним человеком. И этот человек не наш очаровательный мистер Моррис.

— О чем ты говоришь? — сказала Эвелин, чувствуя, как у нее пересохло в горле.

Леди Вайолет изобразила удивление:

— Как о чем? О твоем мужчине в книжном, разумеется! Я заметила, как он бросился тебя защищать, когда я зашла к вам в воскресенье. Хорошо ты его надрессировала.

Брови Сесилии взметнулись вверх.

— Какой еще мужчина в книжном?

— Вы знаете какой, — ответила леди Вайолет, не сводя глаз с Эвелин и делая шаг вперед. На ее лице заплясала улыбка. — Высокий. Растрепанный. Брюнет. Манеры такие же гнусные, как и штаны.

Натаниэль мельком взглянул на Эвелин, но тут же отвел взгляд.

— Ты знаешь какой, Эвелин, — сказал он, по-американски растягивая слова. — Тот, что явился на наш ужин.

Глаза Сесилии округлились.

— Эту деталь ты не упоминала!

— Потому что это не важно, — ответила Эвелин. Мимо пронеслась еще одна карета, а щеки ее охватил жар. — Это ничего не значит.

— О, а мне кажется, значит, — продолжала леди Вайолет. — Потому что пусть Натаниэль и паинька, но он не станет терпеть конкуренции с мужчиной, который десять лет ходит в одних штанах…

— Десять лет? — воскликнула Сесилия.

— …если только этот мужчина не достоин тебя. Это мы и решили выяснить. Мы ведь тебе друзья и хотим для тебя лучшего. — Улыбка леди Вайолет стала еще шире, обнажив все ее зубы. — И знаешь, что мы поняли?

— Дайте угадаю, — сказала Эвелин с выпрыгивающим из груди сердцем, — он оказался несовершенен.

— О, куда хуже, — ответила леди Вайолет, понизив голос. — Он тебе врет.

На мгновение ей показалось, что с улицы исчезли все звуки: она не слышала ни звона подков пробегающих мимо лошадей, ни криков торговцев вдалеке, ни воркования голубей на крышах. Остался лишь глухой стук ее собственного сердца, когда она, заново осмысляя, повторила слово леди Вайолет:

— Врет?

Натаниэль с мрачной серьезностью кивнул.

— Никакого договора с издательством у него нет, Эвелин. В Лондоне вообще едва ли найдется издатель, который слышал его имя. А те, кто слышал, запомнили его как одного из тех редкостных дураков, которые сидят и ждут, пока их работу прочитают. — Обращаясь к Сесилии, он добавил: — Люди запоминают, как разбили чьи-то мечты, когда делают это лицом к лицу.

— Не сомневаюсь, — процедила Сесилия.

— Вот, теперь ты все знаешь, — сказала леди Вайолет. — Полагаю, теперь нам ясно, почему он ходит в этих безобразных штанах.

— Это не похоже на Уильяма, — твердо произнесла Эвелин. — Он бы не стал врать — не о таком.

— Ты говоришь так, словно хорошо знаешь этого лжеца, — резко сказала Сесилия.

Взгляд, которым Натаниэль посмотрел на Эвелин, был до того снисходительным, что ей захотелось дать ему пощечину.

— Если только, конечно, он не хотел скрыть тот факт, что он провалился и что все до последнего лондонские издательства захлопнули перед ним дверь. Если не хотел притвориться тем, кем на самом деле не является.

Эвелин опустила взгляд на мостовую у себя под ногами. Что сказал Джек в тот день в магазине? «…Успех именно поэтому так много для него значит: ему кажется, что он должен заработать себе место в мире, доказать, что он его заслуживает». И она простучала все двери на Сент-Леонардс-Плейс — ни один человек о нем даже не слышал.

Неужели Натаниэль прав? Неужели Уильям ей все это время лгал? Но если он действительно лгал, значит, лгал он не только ей — он лгал каждому: своему дяде, Джеку, Наоми. Он лгал им всем.

— Извините меня, — сказала Эвелин, резко отворачиваясь. — У меня что-то заболела голова.

— Вы можете взять мою карету, если желаете, — предложил мистер Моррис.

— О, я хотела бы сначала взглянуть на шляпки, — умоляюще произнесла Сесилия.

— Вы оставайтесь, маменька, — сказала Эвелин. — А я поеду.

— Я еще напишу насчет чаепития, — произнес Натаниэль, делая знак кучеру и помогая ей подняться в карету с видом человека, окончательно утвердившегося в собственном превосходстве. — Надеюсь, на сей раз нам ничто не помешает.

В его голосе звучала неколебимая уверенность, что конец предрешен.

Конец для них с Уильямом.