Книжная лавка фонарщика

Глава 24

В ту пятницу, к концу рабочего дня — а Эвелин ушла на два часа раньше, чем обычно, — она продала девять романов, два периодических журнала и трилогию: последнюю — пожилому мистеру Бейкеру, что было весьма впечатляюще, учитывая, каким мелким для человека его возраста шрифтом она была напечатана. И пусть даже они были соперниками, Уильям поймал себя на мысли, что гордится ей. Задвинув шторы и заперев дверь, он отнес выручку дяде Гови, который сидел за столом у окна в своем кабинете и что-то энергично строчил.

— Просто положи на стол, сынок, — сказал он, не поднимая взгляда. — И я жду тебя в воскресенье на обед. Буду готовить сюрприз из ягненка.

Уильям улыбнулся. Когда он был маленьким, «сюрприз из ягненка» означал, что Гови будет готовить то, что найдется у мясника, — как правило, требуху или какую-нибудь дичь. Но Уильям с Гови звали это ягненком — чтобы изысканнее звучало — и пили некрепкий эль, тоже из изысканных стаканов.

— Значит, до воскресенья, — с теплом произнес Уильям. — Если только ты уверен, что я не нужен тебе в субботу.

Гови покачал головой:

— По субботам лучше работай над этой своей книгой, как договаривались. Уильям?

Он снова повернулся к дяде, который теперь отложил перо и смотрел на него поверх очков.

— Я просто… Я так горжусь тобой, Уилл. Я знаю, что первое время тебе там было непросто, но в конце концов ты сумел пробиться. Ты не сдался, и твои усилия принесли плоды. Я очень горжусь тобой за это.

Уильям улыбнулся дяде уголком губ.

— Спасибо, — ответил он, изо всех сил стараясь не слушать голос, который шептал ему на ухо: «Нет. Тебе по-прежнему непросто. Ты по-прежнему не пробился. Единственная разница теперь в том, что ты еще и стал об этом лгать».

Когда Уильям вышел на улицу, закрыв за собой тяжелую дверь, была уже половина седьмого. Он на секунду замешкался, а затем дотронулся до морды ближайшей гаргульи и потер ее. Он видел, как это делает Эвелин, и теперь — он сам не понимал почему — ему казалось странным не сделать то же самое. Закончив с первой гаргульей, он подошел и ко второй — чтобы не обидеть.

— О, слава богу!

Услышав за спиной голос Джека, Уильям обернулся и не поверил своим глазам. Его друг стоял перед ним в парадной ливрее: элегантный черный фрак с длинными фалдами, белый воротничок и жилет с позолоченными пуговицами. На нагрудном кармане, как и на торчащем из него носовом платке, золотыми нитками были вышиты буквы RSH. Рыжеватые волосы Джека были так сильно зализаны назад, что казалось, будто он окунул голову в чан с маслом. Однако в целом его костюм смотрелся… нарядно. Можно даже сказать, элегантно.

— Я что, пропустил чью-то свадьбу? — спросил Уильям, когда Джек схватил его за руку и отвел в сторонку.

— Мне необходима твоя помощь, — сказал Джек. — И нужно, чтоб ты сразу согласился и не задавал кучу вопросов, а то у меня перерыв всего полчаса, и пятнадцать минут я шел сюда.

— Мне это все уже не нравится, — ответил Уильям, — но продолжай.

— Мне нужно, чтобы ты через полтора часа пришел в «Роял», нашел Эвелин и сказал ей, что книжный горит или что-нибудь в этом роде. Главное, выведи ее оттуда.

Глаза Уильяма округлились еще больше.

— Чего? Зачем?

— Потому что Наоми попросила меня помочь еще несколько недель назад, черт возьми. Я, само собой, согласился, а с этой новой работой совсем вылетело из головы. А сегодня увидел имя Эвелин в списке гостей на ужин и вспомнил, что Наоми ждет, чтобы я под каким-нибудь предлогом ее увел. Только вот начальник с меня глаз не сводит — просто ястреб, Уилл. Я еще и напутал сегодня с заказами, и меня поставили в подвал вилки натирать. Мне больше нельзя оплошать, Уилл, а то дадут мне пинка под зад, и буду я потом ползать на коленях и умолять, чтобы взяли меня обратно ночным портье в «Черный лебедь». — Джек схватил его за руки и так сильно сжал пальцы, что Уильям почувствовал боль. — Прошу тебя, Уилл. Пожалуйста, помоги. Скажи, что согласен.

— Но… — Уильям покачал головой. — Зачем Эвелин придет в «Роял»? И почему мне нужно врать о магазине?

— Эвелин будет ужинать с каким-то мужчиной, который ей не нравится. Или который нравится? Не помню. Но она попросила Наоми придумать какой-нибудь предлог, чтобы побыстрее смотаться, а Наоми попросила меня, и я теперь прошу тебя. — Джек ткнул Уильяма пальцем в грудь.

Так вот почему она сегодня ушла пораньше. И вела себя весь день странно, видимо, по той же причине. Сама с ним не заговаривала, а когда он что-то спрашивал, то давала ответ на вопрос, который он задал час назад, а не на тот, который задавал прямо сейчас. Она была рассеянна. Взволнована.

Она нервничала?

Уильям пожал плечами, хотя в груди у него что-то екнуло.

— Эвелин — взрослая женщина. Если она хочет уйти с ужина, то справится сама.

— Но я ведь дал слово!

— А я не давал. — Уильям тронулся с места. — К тому же, если ты объяснишь Наоми, что это будет стоить тебе работы, я уверен, она поймет.

— Конечно поймет, — ответил Джек, догоняя его. — Поймет, что мое слово ничего не стоит! А я хочу доказать ей, что на меня можно положиться — что я выполняю свои обещания! Пожалуйста, Уилл. — Джек снова схватил его за руки. — Я же тебя знаю. Хоть ты и сыплешь колкостями, ты бы не хотел видеть, как она мучается.

— Это еще кто сказал?

— Пожалуйста, — повторил Джек, еще крепче сжимая ему руки.

Уильям вздохнул.

— Ладно, — согласился он, высвобождая сдавленные пальцы. — Помогу.

— Буду должен тебе за это, — сказал Джек, переходя на бег, чтобы успеть вернуться. — Правда, я твой должник!

— Ты мне и так уже должен, — крикнул ему вслед Уильям. — За «Синий колокольчик»!

— Должен, но в долгу не останусь!

Уильям махнул рукой, наблюдая, как черный костюм друга постепенно теряется среди людей и повозок, стягивающихся в город.

— Что ж, это будет интересно, — буркнул он себе под нос.

Эвелин, одной рукой придерживая подол своего платья, а другой сжимая миниатюрную сумочку матери, поднялась по лестнице отеля «Роял Стейшн» одна.

Ее должна была сопровождать мать, но в пять часов она начала жаловаться, что ей сдавливает лоб, а пока Эвелин одевалась и причесывалась, стала уверена, что эта боль точно перерастет в мигрень.

— Боюсь, тут ничего не поделаешь, — сказала Сесилия, заправляя выбившийся локон Эвелин за ухо. — «Роял» — очень респектабельное место: бояться, что нас обвинят в непристойном поведении, совершенно не стоит. Я просто останусь здесь и полежу в темноте, а ты сходишь на ужин сама.

— Именно так впервые поужинали твои отец с матерью, — вмешалась тетушка Клара, навлекши на себя обжигающий взгляд Сесилии. — В каком-то обшарпанном кабачке на окраине, да?

— Вам изменяет память, — огрызнулась Сесилия.

— Память моя безупречна, — возразила тетушка Клара. — Хотя, быть может, твой девиз не в том, чтобы прогибать правила ради собственных интересов, а в том, чтобы полностью их нарушать? В молодости ты была куда предприимчивее, Сесилия…

— А-а-а, — произнесла Эвелин, поворачиваясь к матери и ловя ее взгляд. — Так вот отчего у вас мигрень. Снова эти ваши козни.

Ее мать покраснела, как вишня.

— Не обращай на тетушку Клару внимания. У нее старческий маразм.

Эвелин еле сдержала смешок, вспомнив, как разозлилась тетя, и назвала свое имя портье. Тот проводил ее внутрь, в огромный, освещенный свечами обеденный зал, к столику, стоящему между двумя изящными балконными дверьми, распахнутыми навстречу вечерней прохладе и простирающемуся за ними городу.

— Прошу извинить меня за опоздание, — произнес голос за ее спиной. Она обернулась — перед ней стоял Натаниэль в роскошном черном шелковом жилете, белоснежной рубашке и элегантной бабочке в тон. Сняв цилиндр и обнажив свои безупречно уложенные светлые волосы, он галантно ей поклонился. — Очень рад снова видеть вас, мисс Ситон. Вы выглядите просто чудесно.

Эвелин оставалось лишь надеяться, что первой мыслью Натаниэля при ее виде было не: «Господи, неужели у бедняжки только одно вечернее платье?» А вторая его мысль, без сомнения, не отличалась от того, что думала она: что ужинать вдвоем было довольно смело, даже притом, что «Роял» — респектабельное заведение. Но и в этом, решила Эвелин, были свои плюсы: до леди Вайолет точно дойдут слухи и она поймет, что Эвелин отнеслась к их договору серьезно.

— Прошу, зовите меня Эвелин, — сказала она, протягивая руку. — Моя мать передает свои извинения: ей сегодня нездоровится. Очередной приступ мигрени.

— О, мой отец тоже ими страдает, — ответил он, садясь за стол напротив нее. — Видит ауры — разноцветные пятна в глазах. Интересно было бы тоже их увидеть, но только без головной боли, которая наступает вслед за ними.

— Это точно, — согласилась Эвелин. — Моя мать в такие дни становится совершенно беспомощна.

И всегда в самый удобный момент.

— Ты прекрасно выглядишь, Эвелин, — сказал Натаниэль. — Этот цвет тебе очень идет.

Все это время Эвелин, опустив голову, рассеянно теребила пальцами расшитую золотом салфетку у себя на коленях, но теперь подняла взгляд и посмотрела ему в глаза — ошеломительно-голубые, цвета васильков. В мерцании свечей их взор теплом разливался по ее коже.

— Спасибо, — ответила она.

Он засмеялся:

— Вот почему я предпочитаю англичанок. В Нью-Йорке светские дамы постоянно пытаются выторговать себе комплимент получше. Им всегда мало выглядеть просто «прекрасно» — нужно обязательно быть «самой прекрасной» или даже «прекрасней всех на свете». И я без конца обречен придумывать новые, лучшие формы похвалы.

Эвелин подняла брови:

— Мне кажется, люди, которые так стремятся получать похвалу от других, делают это потому, что никогда не слышат ее от самих себя. Они не говорят себе, что они хорошие и замечательные: они рассчитывают, что за них это будут делать другие люди. Вот только парадокс в том, что, пока они сами себе это не скажут, пока не прислушаются и не примут это, они не смогут поверить в это из чужих уст. Не будут считать это правдой. Вот почему они постоянно хотят от тебя новых комплиментов, Натаниэль, — и почему тебе так неудобно их делать.

Он посмотрел на нее. Его светлые брови едва не доставали до линии волос.

— Ох и странные вещи ты говоришь, — вполголоса произнес он.

— Как-то я такое уже слышала, — ответила она с довольной улыбкой на лице и перевела взгляд на изящное меню по ее правую руку. — «Говядина в трюфельном соусе» звучит вкусно.

Натаниэль щелкнул пальцами, когда мимо проходил официант.

— Мы возьмем цыпленка Маренго и красное вино к нему. А еще лобстера с вашим лучшим шампанским. — На его лице мелькнула виноватая улыбка. — Поверь мне, это блюдо пробовала сама королева. Специи для него везут из Индии.

Эвелин отложила меню. Какой смысл читать его, если мужчина закажет все блюда за нее? И еще меньше смысла теперь ему объяснять, что лобстер ей не нравится. Не шантажируй ее леди Вайолет, она бы что-нибудь ответила. Но, учитывая обстоятельства, решила поступить так, как, по ее мнению, поступила бы леди Вайолет.

На ее лице застыла самая милая улыбка, которую только она смогла изобразить.

— Ты запоминаешь меню каждого заведения, в котором ужинаешь, или только отеля «Роял»?

— Только отеля «Роял», — с улыбкой ответил Натаниэль. — С моими собственными делами в Лондоне и поручениями герцога в Йорке я так часто туда-сюда езжу, что нередко вползаю сюда еле живой от голода.

— А блюда для своих спутниц ты всегда заказываешь за них сам?

Натаниэлю хватило такта покраснеть.

— Я не так часто приглашаю женщин на ужин, если хочешь знать.

— А как же леди Вайолет?

Натаниэль вдруг сосредоточил все свое внимание на белой шелковой скатерти.

— Что леди Вайолет?

— Ты не думал позвать ее на ужин? Это уж точно будет интереснее, чем целый день сидеть в лобби и ждать, когда она спустится.

Уши его побагровели.

— Леди Вайолет не считает меня своим поклонником.

— А кто же ты? — спросила она, несколько приглушив голос. Его уши стали чуть ли не краснее вина, которое аккуратно разлил по бокалам подошедший к ним официант. — Сам ты считаешь себя ее поклонником?

— Я считаю, что это не твое дело, — раздраженно произнес Натаниэль и тут же осекся. — Прости, я не хотел тебя оскорбить. Это прозвучало так… так грубо.

— Этим ты меня не оскорбил, — честно ответила Эвелин. — Но вот еду я предпочитаю заказывать себе сама. Так уж вышло, что лобстер мне не нравится.

Он поправил воротничок:

— Я думал, тебя впечатлит мое знание меню, но ты права. Позволь мне…

Он встал, поспешно бросив салфетку на тарелку, и удалился. Столики в зале были заняты по большей части мужчинами, по три-четыре человека за каждым. За некоторыми столами попадались и женщины, но они с Натаниэлем были здесь единственной парой, ужинавшей наедине, — неприличие, которое ее мать не могла не предвидеть. И при этом сама настояла на том, чтобы не отменять ужин! Значит, нарушить правила и поужинать наедине с мужчиной — на публике — она считает приемлемым, а устроиться на работу, зарабатывать себе на жизнь — нет? Эвелин это казалось какой-то бессмыслицей.

— Сделано, — сказал Натаниэль, не слишком грациозно усаживаясь на стул. — Тебе вместо лобстера подадут телятину.

У нее не осталось сил объяснять, что он снова все решил за нее. Вместо этого она лишь улыбнулась, позволив ресторанному гулу заполнить пространство между ними.

Без леди Вайолет он казался более спокойным, но почему-то менее… сияющим. Словно до этого он играл на сцене, а теперь представление закончилось и занавес опустился — и все, что питало его энергией, рассеялось, оставив их с Эвелин над разверзшейся между ними пропастью молчания.

Натаниэль не стал чокаться с ней бокалом. Он просто поднял его и сделал долгий глоток, и Эвелин повторила за ним. Вино было вкусное: сладкое и сухое одновременно, оно разлилось по венам, выступив на щеках румянцем.

Натаниэль прокашлялся:

— Послушай, мне нужно кое в чем тебе признаться, Эвелин. Я пригласил тебя сегодня на ужин, потому что… в общем, мне нужно сказать тебе кое-что важное. — Он сглотнул. — Я даже попросил твою мать придумать какое-нибудь оправдание и остаться дома. Честно говоря, я ожидал услышать от нее по этому поводу больше вопросов, но она довольно охотно согласилась. Видимо, подумала, что это касается… — Он снова сглотнул. — Дел сердечных.

Так вот почему у нее был такой довольный вид, когда Эвелин собиралась. Она все знала. Получается, тетушка Клара была права: Сесилия не прогибала свои же правила, она полностью нарушала их. Но что же такого хотел сообщить ей Натаниэль, что он не мог сказать в присутствии ее матери? Если это и касалось дел сердечных, то, вероятно, было связано с леди Вайолет.

— Я тут кое-что разузнал, — начал Натаниэль, — пока был в Лондоне.

Эвелин нахмурилась:

— Разузнал?

— Про твоего отца. — Он сжал губы и наконец поднял на нее взгляд. — Я знаю, почему ты так рано покинула бал в тот вечер. Леди Вайолет рассказала мне о твоем отце — о том, что она тогда говорила и что ты так разозлилась на нее за ложь, что сбежала…

— Так и сказала?

Эвелин не поняла, в вине ли дело или в пробивающейся сквозь балконные двери жаре, но ее бросило в пот.

— …Ты послушай, Эвелин. Леди Вайолет, когда ее загоняют в угол, может иногда выпустить когти, но она не лгунья, и для меня просто невыносима мысль, что из-за этого может разрушиться ваша дружба. И для нее тоже. Когда я рассказал ей свой план, она очень обрадовалась, что я, возможно, смогу выяснить правду и помочь вам все уладить между собой самым дружеским образом.

— Выяснить правду?

— Да, — ответил Натаниэль. — Правду о твоем отце. О том, как он потерял все деньги.