Книжная лавка фонарщика

Глава 10

Эвелин повезло, и, придя домой, ей удалось избежать встречи с матерью — Сесилия рано отправилась спать, — но за завтраком это было уже неизбежно, и неважно, как долго она будет валяться в постели, как тщательно будет расчесывать свои вьющиеся русые волосы и сколько провозится с пуговицами на утреннем платье с высоким воротничком.

Той ночью ей приснился мужчина, с которым она разделила карету, только во сне он не молчал, нахмурившись, всю дорогу, а рассказывал ей истории — волшебные сказки про мышей и кареты. Слова его искрами замирали в воздухе, оставляя за собой дымный след. Она проснулась, почувствовав тряску, словно бы по-прежнему ехала в том экипаже, и только через несколько мгновений поняла, что под ней на самом деле ее кровать, а чувство тряски вызвано пружинами, которые впивались ей в спину при каждом движении.

И вот они втроем сидели на кухне: на столе — миска с вареными яйцами и тарелка с тостами. Камин остывал, утренний бриз приносил в комнату из открытых окон запах свежескошенной травы.

— Ну, выкладывай. — Лицо Сесилии светилось. — Рассказывай все ! Кто там был?

Эвелин потянулась за холодным тостом, искоса взглянув на тетушку Клару. Та пряталась за помятым выпуском журнала «Домашние записки» и делала вид, что не слушает.

— Были леди, с которыми мы познакомились в Лондоне. Они плевались ядом как никогда.

Мать строго на нее посмотрела:

— Надеюсь, ты не разожгла там очередную ссору.

— Я была с ними вежлива, — искренне ответила Эвелин, — чего не могу сказать о них.

Мать закатила глаза:

— Не понимаю, почему ты так любишь со всеми ругаться! Неужели так сложно проявлять к людям дружелюбие?

— Я проявляю дружелюбие.

— Очевидно, не проявляешь, раз они так жестко с тобой обходятся. Со мной эти леди были просто очаровательны.

— В лицо они говорят вам одно, матушка, а за спиной — совершенно другое.

Тетушка Клара, продолжая прятаться за журналом, фыркнула и тут же с шуршанием перевернула страницу в попытке замаскировать свою несдержанность.

— Вот видишь! Это я тебе и пытаюсь сказать. Ты совсем не доверяешь людям. Кто тебе вообще сказал, что они плохо говорят о нас за спиной? То, что ты думаешь о людях только самое плохое, не значит, что все мы так думаем — или что должны думать.

Эвелин откусила кусочек тоста и стала медленно жевать, так, будто это должно было спасти ее от необходимости открывать рот. Она не могла сказать матери, что они о ней говорили: что леди Вайолет и другие леди смеялись над ней, над ее происхождением, что они обвиняли именно ее в том, что их семья лишилась дома в Риккалле.

Это бы разбило ей сердце.

Сесилия вздохнула:

— Что ж, ладно. Если ты снова собираешься впасть в ступор и молчать, то лучше расскажи мне, с кем ты танцевала. Ты взяла с собой бальную книжку, как я просила?

— Взяла, — ответила Эвелин, откусывая от тоста новый кусочек.

— Так и что же? Показывай.

Эвелин поколебалась, но толкнула книжку в сторону матери.

Сесилия изучала ее, казалось, целую вечность.

— Это что, шутка?

— Нет. — Эвелин потянулась за вторым тостом и сосредоточилась на том, чтобы как можно ровнее намазать теплое масло на холодный хлеб.

— Ты танцевала с одним мужчиной?

— Не совсем.

— О! — Тон Сесилии стал бодрее. — Значит, мужчин было больше? Просто ты не давала им свою книжку?

Эвелин взяла джем.

— Я ни с кем не танцевала, матушка.

Тетушка Клара громко ахнула за журналом, и на секунду в комнате повисло молчание.

— Что ты сказала?

Эвелин посмотрела на мать:

— Вы меня слышали, мама. Но это не от моей надменности, уверяю вас. Я просто… Я просто не смогла.

— Ты не смогла? Но тебе давали столько уроков! Перед первым выходом в свет! Только не говори, что ты испугалась.

— Я не боялась танцевать, — осторожно ответила Эвелин.

— Тогда в чем было дело? Ты снова забилась в угол и пряталась там? О, Эвелин, только не говори мне, что так оно и было.

— Жизнь состоит не из одних только балов, матушка. В ней есть чем заняться, кроме как бегать и ждать, пока тебе предложат руку и сердце! На дворе уже не тысяча восемьсот пятидесятый…

— А жаль, — буркнула тетушка Клара.

— Почему же? Я читала, что среди врачей появляются женщины, что женщины сейчас все чаще предпочитают строить карьеру. Возможно, замужество скоро и вовсе выйдет из моды…

— Эвелин, — оборвала ее мать пугающе тихим голосом, — скажи мне, что ты не пряталась в углу весь вечер.

— Я нигде не пряталась, матушка. Я просто… — Ушла. — Я просто думаю, что никто, кроме Натаниэля, меня бы все равно не пригласил.

— Натаниэля? Вы с мистером Моррисом уже перешли на «ты»? — Мать сверлила ее взглядом, нервно постукивая пальцами по столу.

Журнал тетушки Клары вдруг опустился.

— Сесилия, дорогая, знаешь, кажется, у нас закончился хлеб.

— Он из Америки, — объяснила Эвелин. — Там не так сильно заботятся о правилах этикета. Он сам попросил меня обращаться к нему по имени.

— Если только вы не заключили помолвку, ты должна звать его мистер Моррис.

Тетушка Клара прочистила горло.

— Только я, разумеется, не смогу сама сходить на рынок. Кости скрипят.

Эвелин закатила глаза:

— Ладно. Пусть мистер Моррис и пригласил меня на танец, то, насколько он сам этого хотел и насколько его заставили, — вопрос весьма спорный.

— Заставили? Кто?

— Леди Вайолет только и делала, что подталкивала его ко мне.

— Леди Вайолет, очевидно, пыталась помочь! Дорогая, ты, кажется, забыла, что я видела, как ты себя ведешь на подобных мероприятиях. Я знаю, как ты ото всех прячешься. Прямо как паук в паутину! Мне нужно было пойти с тобой, но тебе известно, как я не люблю выпрашивать приглашение, если его не прислали сами. Это ниже моего достоинства.

Эвелин понимала, почему леди Вайолет не пригласила ее мать, — чтобы весь вечер сыпать оскорблениями в ее адрес. Но она не стала этого говорить. Вместо этого она сказала:

— Мне жаль, что все прошло не так, как следует.

— А мне-то как жаль, — ответила мать, опустив взгляд на нетронутое яйцо в белой фарфоровой подставке.

Сидящая рядом тетушка Клара снова прочистила горло.

— То есть на рынок за хлебом никто сходить не вызовется? Мы так и умрем тут с голоду на этой ледяной кухне?

— На дворе конец мая, тетушка Клара. Едва ли здесь холодно, — отрезала Сесилия.

— Я схожу на рынок, — сказала Эвелин, резко вставая. Что угодно, лишь бы освободиться от разочарования матери. — Если составите список, я раздобуду все, что нужно.

— Ну хотя бы кто-то меня слушает, — проворчала тетушка Клара, доставая из кармана бумажку и толкая ее в сторону Эвелин. — Я еще написала, как туда пройти. Иди прямо до моста, после него продолжай дальше. Если доберешься до собора, значит, рынок уже прошла. И оденься поскромнее, дорогая, — чтобы никакого разноцветного шелка. Рынок не место для состоятельной леди, а вот простолюдинка впишется отлично.

— Что за абсурд! — Лицо ее матери побагровело. — Эвелин никакая не простолюдинка. Тетушка Клара, проследите, чтобы она поехала с миссис Биллингем в ее повозке.

— Нет, мама. — Эвелин встретилась с ней взглядом. — Тетушка Клара права. Я больше не леди, по крайней мере не состоятельная.

— Ну конечно ты леди! Ты была представлена самой королеве Виктории! А сколько простолюдинок, как ты думаешь, удостоились чести сделать ей реверанс?

— Как бы то ни было, миссис Биллингем не может все время прибегать по первому зову, — сказала тетушка Клара.

Мать Эвелин встала из-за стола и громко процедила сквозь зубы:

— Думаешь, это все игры? Полагаешь, это просто твое новое развлечение — ходить на рынок пешком и самой покупать там хлеб с сыром? Вряд ли тебе покажется это развлечением, когда ты будешь пересчитывать мелочь у себя в кармане и думать, как сделать так, чтобы ее хватило еще на неделю. Ты понятия не имеешь, что мне приходилось терпеть, чтобы дать тебе достойную жизнь, Эвелин. Если бы ты знала, то не заставляла бы меня так страдать. — Она бросила на дочь суровый, тревожный взгляд. — А теперь прошу меня извинить. Боюсь, от вас двоих у меня началась мигрень.

Она удалилась из комнаты, а Эвелин повернулась к тетушке и посмотрела на нее округлившимися глазами.

— Я не ожидала, что она так остро отреагирует на то, что я пойду на рынок.

Тетушка Клара покачала головой:

— Твоя мать стала леди, потому что вела себя как таковая. Полагаю, она считает, что может перестать ей быть точно таким же образом.

— Возможно, — согласилась Эвелин, вздыхая. — Но рано или поздно нам придется посмотреть правде в глаза.

Маршрут Эвелин на рынок целиком проходил по Уолмгейт — улице, соединяющей густонаселенный, вымощенный булыжником центр города с фабриками, лесопилками и жмущимися друг к другу домами рядовой застройки на восточной окраине. Сама она еще ни разу не ходила в центр, а когда возвращалась оттуда домой с Наоми, на улицах было темно и тихо. Теперь же она слышала, как от кирпичных стен домов отражается металлический звон, доносящийся с чугунолитейного завода, а из трубы на крыше мастерской модистки с шипящим свистом выходит пар. В каких-то домах между верхними окнами было развешено белье, наполнявшее улицу сладким ароматом мыла. Ощутив его, Эвелин снова вспомнила о Наоми и о лаванде, которую она положила в простыни.

И тут ее осенило. Кони-стрит. Конечно! Улица, на которую попросил поехать тот чудаковатый красавец с вокзала, была той самой улицей, по которой они с Наоми шли к трактиру «Черный лебедь». Получается, это там он остановился? В том же трактире, в котором Наоми приглянулся один из ночных портье?

Для такого крупного города, как Йорк, это показалось ей довольно интересным совпадением. Если бы дело было в Риккалле, который был столь мал, что сквозь него могла пройти ось земли и все равно оказаться шире, чем он, в этом не было бы ничего необычного, но здесь, в городе, все ощущалось по-другому — будто среди множества людей ты становился менее заметным. Кому-то, возможно, это не нравилось, но Эвелин определенно не принадлежала к их числу. Ей доставляла удовольствие возможность слиться с темными кирпичными стенами, раствориться среди скромно одетых женщин, проходящих мимо нее. Нужно было внимательно приглядеться, чтобы заметить, из какой изысканной ткани был сшит ее твидовый костюм, или рассмотреть узор из серебряной нити, украшавший манжеты ее рукавов. Но на Уолмгейт все слишком спешили, чтобы что-либо разглядеть. Даже груженые повозки обгоняли ее весьма стремительно: лошади тянули клетки с живыми курами, ящики с овощами и мешки с мукой — все выехали с фермерских угодий за городскими стенами, все — как и она — направлялись к рынку.

По мере того как она приближалась к центру, серые облака на небе потихоньку рассеивались, обнажая голубые просветы и пропуская солнечные лучи, медом льющиеся на крыши домов. Она увидела, как вдалеке засверкала река, и этой красоты хватило, чтобы на мгновение с ее души упал камень, с утра сдавливавший ей грудь: выражение на лице матери, разочарование, читавшееся в ее взгляде. Эвелин знала, что мать не хочет слышать о том, что звезда их блистания в свете зашла. Ее мать желала, чтобы они себе все вернули: Риккалл, свой большой старинный дом, положение женщин с прислугой, со средствами, со статусом. Но если прошлый вечер и научил Эвелин чему-нибудь, так это тому, что им в свете больше нет места. Балы и званые ужины, вечерние визиты и утренняя охота. Если это и было когда-то их жизнью, то теперь перестало ей быть.

Ее отец об этом позаботился, не говоря уже о леди Вайолет.

Чего Эвелин не могла понять, так это того, что все это для них значило. Если они не могут вернуться домой, то куда им идти? Как им заново отстраивать свою жизнь?

Проходя по мосту Фосс, Эвелин резко остановилась. В их с миссис Биллингем последнюю поездку в город та назвала неказистое зданьице у моста «Книжной лавкой фонарщика», однако на выцветшей вывеске ясно читалось: «Лавка Мортона» — тот самый книжный магазин, листовку которого она видела прошлым вечером.

Здание вырастало из улицы, словно старое засохшее дерево: три этажа, каждый из которых опасно нависал над предыдущим, будто огромный, готовый обломиться сук. Сложенное из тех же средневековых бревен черного дуба, из которых был построен чуть ли не весь центр города, оно склонялось над соседними домами и отбрасывало длинную кривую тень на вымощенный булыжником мост. Несмотря на теплую погоду, над его крутой крышей поднимались клубы дыма, и Эвелин показалось, что она даже учуяла сладкий запах горящего дерева.

Стены этого здания запачкала, вероятно, сажа, покрывшая их темными пятнами и превратившая их некогда молочно-белый цвет в грязно-серый, который и сам, в свою очередь, уже выцвел и местами отслаивался. Да и окна выглядели не лучше: в лоскутном одеяле их квадратных стеклышек можно было найти любой оттенок желтого, а самое старое из окон настолько выгорело и помутнело, что было удивительно, как через него вообще можно было что-то увидеть. Эвелин не смогла рассмотреть ничего дальше витрины с десятком книг прямо за окном: старинным на вид часословом в красивом переплете, полным собранием энциклопедий и экземпляром «Дракулы» Брэма Стокера, у которого лежала небольшая табличка со словом «НОВИНКА», однако Эвелин была уверена, что читала эту книгу по библиотечной подписке уже как год назад.

Внутри, как ей показалось, было темно, и она решила, что магазин закрыт.

Уже собравшись уходить, она вдруг увидела по обеим сторонам двери двух гаргулий: одна скалила свои каменные зубы, а вторая, более миролюбивая на вид, высовывала изо рта язык. На одной из них висела чрезвычайно маленькая табличка, сообщавшая, что магазин на самом деле открыт, и предлагавшая посетителям кричать хозяина при входе, потому что колокольчик сломался.

Эвелин толкнула дубовую дверь, та заскрипела и впустила ее внутрь.