Книжная лавка фонарщика

Глава 39

2 сентября 1899 года

Отец Эвелин, к огромному удовольствию ее матери, для поездки в Королевский театр Йорка нанял карету. Черные как смоль лошади несли их по Коллиергейту мимо готических шпилей собора, и Эвелин казалось, что она попала в зазеркалье. Все было так похоже на ее прежнюю жизнь, что должно было навевать чувство дома, дарить утешение. Но вместо этого ей казалось, что она наблюдает со стороны, смотрит на знакомый ей мир, но ощущает себя в нем чужой.

Раньше ей не понравилось бы, что они пронеслись по Уолмгейт — через мост и мимо книжного магазина — так быстро. Но теперь, когда она столько часов преодолевала это расстояние пешком — по утрам, наблюдая, как одна и та же женщина каждый день выносит на крыльцо свои корзинки, и по вечерам, возвращаясь, — она дивилась этому. Теперь, когда столько дней она провела в беззвучном полумраке «Лавки Мортона», ей хотелось отодвинуть шторки на окнах и подставить лицо под солнечный свет — но строгий взгляд матери ясно дал ей понять, что это не приветствуется.

Отец сдержал обещание и купил им обеим по платью, однако Эвелин теперь казалось, что ее нарядили персиком: вокруг ее шеи и талии было так много тесной бледно-оранжевой тафты, что она с трудом могла повернуться. Проведя столько времени в блузках и юбках, она с удивлением обнаружила, что в платьях с корсетом она теперь чувствует себя глупо. Неудобно. Это был образ ее прежней жизни, пропущенный через призму нового опыта, — словно сидишь на галечном пляже, где каждый камешек остро напоминает: все изменилось и то, что раньше ощущалось так, теперь воспринимается совсем иначе.

— Боже мой! — воскликнула Сесилия, выходя из кареты к толпящейся у театра публике. Величественное каменное здание казалось древним, хотя построено было всего полтора века назад. — Да сюда весь свет Йорка явился!

— Значит, для нас это прекрасная возможность вернуться в общество, — ответил отец Эвелин. — Смотрите, вон лорд Астерли. Пойдемте, представлю ему вас.

Эвелин вглядывалась в толпу, ища глазами Уильяма — копну его черных волос, его вечно мятую рубашку. Его слова не переставали звучать у нее в голове с того самого вечера: «Все и должно быть по-другому». Что-то надломленное читалось в его взгляде, в том, как он ссутулился, будто защищаясь от нее, — и ей стало так неловко, что она ушла. Но теперь она задавалась вопросом: может, нужно было остаться? Подойти к нему, а не уходить, приложить ладонь к его груди и проверить, бьются ли их сердца в унисон.

Но среди толпящейся у театра публики Уильяма не было, хотя его призрак мерещился ей в каждом темноволосом мужчине, в каждом стройном силуэте. Перед ней простирался океан незнакомых лиц: мужчины в высоких накрахмаленных воротничках и шелковых узорчатых галстуках; дамы в нарядных вечерних туалетах — с более длинными рукавами, чем у бальных платьев, и чуть более скромными вырезами. И вдруг ее взгляд наконец выхватил знакомое лицо — и губы невольно сложились в гримасу. Впереди показалась леди Вайолет.

Она стояла спиной, но ее белокурые волосы Эвелин бы узнала из тысячи. В розово-золотом шелковом платье она была ослепительна, особенно в паре с высоким блондином, которого она держала под руку.

С той злополучной ссоры в книжном прошло уже много времени, и Эвелин успела сто раз пожалеть о том, что тогда ей сказала. Она наивно полагала, что, дав леди Вайолет отведать ее же пилюли, почувствует себя лучше — увереннее, сильнее. Но на деле ощутила себя такой же задирой, как и она. Та угроза была лишь жестом напуганного, загнанного в угол человека.

Разве не то же говорил Натаниэль про леди Вайолет? Что за ее ядовитостью, за ее постоянной готовностью выпустить когти скрывается то же самое чувство — беспомощность. Эвелин задумалась: может, лучше перед ней извиниться и попытаться положить конец их войне? Обещание на обещание. Одна тайна в обмен на другую.

Но тут она увидела, как мужчина, стоящий рядом с леди Вайолет, целует ее в щеку — так быстро и незаметно, что вряд ли это кто-то вообще заметил.

Кроме Эвелин.

И ее осенило: мужчина рядом с леди Вайолет был не кем иным, как Натаниэлем, — тем самым мужчиной, которого, как она пообещала Уильяму, на спектакле не должно было быть.

Леди Вайолет обернулась, словно почувствовав, что Эвелин смотрит на нее. Их глаза встретились — и Эвелин пронзил ледяной, острый, как кинжал, взгляд. Леди Вайолет высвободила руку из-под руки Натаниэля и направилась сквозь толпу так решительно, что Эвелин сразу поняла: она ищет одного-единственного человека.

Сесилию.

Подобрав подол, Эвелин поспешила следом, проталкиваясь сквозь живую стену из темных фраков и светлых платьев, в надежде добраться до матери первой, куда-нибудь ее увести. Где-то вдали раздался первый звонок, приглашая зрителей в зал. Как же ей хотелось, чтобы мать повернулась и скрылась в спасительной прохладе фойе! Но та продолжала стоять, беспечно беседуя с отцом и неким господином, а леди Вайолет с каждой секундой была к ним все ближе — но Эвелин еще могла успеть …

Уильям долго размышлял над тем, что сказал ему дядя Говард. Той ночью он так и не смог заснуть — мысли рассыпались в голове тысячами стеклянных шариков.

Уильям не хотел прожить как дядя Говард, так и не открыв своих чувств, и, подходя на следующий день к театру с трясущимися руками и выпрыгивающим из груди сердцем, знал: он должен сказать Эвелин, что любит ее. И пусть его терзали страхи — что, если он подойдет к ней и не сможет вымолвить ни слова? что, если она ему откажет? — одна мысль горела в нем как факел: что, если он ей признается, а она ответит взаимностью? Все-таки она поцеловала его, стерла то расстояние, что их разделяло. Эта мысль не давала ему заснуть — он лежал без сна, наблюдая, как небесное индиго ночи сменяется оранжевой дымкой утра, а затем, розовея, постепенно переходит в чистый голубой цвет, прозрачный, как родниковая вода.

Что, если она тоже его любит?

Парадный костюм-тройка, который ему одолжил дядя Говард, был столь безукоризнен, что Уильяму почти не составило труда миновать лазурные двери в глубине вестибюля и проникнуть в курительную, где почтенная публика ожидала начала представления.

Он всматривался в толпу, ища глазами Эвелин, останавливая взгляд на каждой темноволосой женщине, и всякий раз его сердце вздрагивало и обрывалось — ее здесь не было. Может, он просто пришел слишком рано? Или же это она опаздывала. Как бы то ни было, он уже решил вернуться и ждать ее на крыльце, как до него донеслось ее имя, произнесенное кем-то из мужчин, собравшихся у окна.

По всему было видно — такие точно регулярно ужинали в «Рояле». На его скромную персону они и взглянуть бы не удостоились. Уильям выбрал столик поблизости и прислушался.

— Вы тоже недавно присоединились к предприятию лорда Ситона? — спросил один из них. Его тяжелые веки нависали над глазами так низко, что казалось, он вот-вот уснет.

— Железная дорога в Америке, — подтвердил второй. Его усы покачивались при каждом кивке. — Мизерные вложения — колоссальные доходы.

Уильям наклонил голову. Его рука сжимала ножку бокала с шампанским все крепче. «Мизерные вложения» для этих мужчин означали, очевидно, сто пятьдесят — двести фунтов — три годовых жалованья Уильяма. Ему стоило огромных усилий сдержаться и не выплюнуть свое шампанское обратно в бокал.

— Значит, вы оба — круглые дураки, — произнес третий, с аккуратно подстриженной, черной как смоль бородой. — Он же известный шарлатан. Вы знаете, сколько он потерял на таком же предприятии в Кенте?

— А, так то было в Англии, — сказал первый. — А это в Америке. Там куда меньше бюрократии.

Бородатый мужчина фыркнул:

— По словам того же самого лорда Ситона, человека, который за один уик-энд мог спустить в игорном доме полсостояния. — Он горько усмехнулся. — Он мастер манипуляций. Так что, если вы еще не успели вручить ему свои деньги, советую вам оставить их у себя в карманах.

— Я ему уже заплатил, — ответил второй мужчина. Его усы теперь качались еще сильнее.

— И я, — сказал первый.

— Значит, ваша единственная надежда, что этот человек изменился, — подытожил мужчина с черной бородой. — Иначе этих денег вам больше не видать.

Уильям понял, как сильно все это время сжимал зубы, только когда начала подступать головная боль. Эвелин говорила ему, что отец вернулся к ним ни с чем, с одними долгами, а он, оказывается, уже собрал несколько сотен фунтов только с двоих — а сколько таких еще?

Может быть, этот проект в Америке действительно принесет прибыль. Может быть, отец Эвелин одумался и больше не совершает безумных поступков, из-за которых они лишились дома.

А может, и нет.

Как бы то ни было, Эвелин нужно было все рассказать.