Книжная лавка фонарщика

Глава 20

Оставшись один, Уильям отыскал листок бумаги, взял перьевую ручку, в которой еще оставались чернила, и начал делать подсчеты. Мистер Мортон — для него дядя Гови — сказал ему, что если он и дальше будет платить им с Эвелин полное жалованье, то в неделю им нужно будет продавать как минимум тридцать книг. Задача почти невыполнимая, учитывая, что рекорд магазина пока составлял всего двадцать три. Да и тот был поставлен за год до его отъезда в Лондон — в год, когда умер Уильям Моррис и все ринулись покупать его роман «Лес за пределами мира», экземпляров которого в «Лавке Мортона» оказалось больше, чем во всех книжных Йорка, вместе взятых. Это был тот редкий случай, когда дядя Гови поставил на какую-то книгу и не прогадал: Уильям был уверен, что внизу до сих пор стоят полные коробки «Любви, или Наживы» Роберта Блэка, не говоря уже о кипах англо-португальских разговорников, фразы из которых — прямо с кучей нелепых ошибок — Уильям в юности заучивал наизусть целое лето. Португальский стал для них с дядей Гови тайным языком, нитью, связывавшей друг с другом долговязого подростка и уставшего от жизни взрослого. Тогда дверной колокольчик еще звенел, на полках было меньше пыли, а дядя проводил все свое время не запершись в комнате, а внизу, в магазине.

При воспоминании об этом на губах Уильяма промелькнула улыбка, а ручка нечаянно поставила кляксу на листе с подсчетами. На этой неделе они выполнили план лишь наполовину. И если дядя Говард заплатит ему только половину жалованья… что ж, этих денег ему едва ли хватит на комнату, а мистер Лейч не очень-то похож на человека, который прощает долги. Зато похож на того, кто с удовольствием даст Уильяму пинка под зад или, чего хуже, переселит его в этот ужасный сырой подвал.

Он поморщился и провел рукой по своим черным волосам, нащупав там спутавшуюся прядь, как вдруг в дверях появилась Эвелин и звонко объявила:

— Ну и жара! С каждым днем все жарче и жарче!

Солнце раскалило ей щеки, налив их румянцем. Сняв шляпку и повесив ее на вешалку, она обнаружила, что ветер растрепал ей прическу, выбив из тугого узла на затылке несколько непослушных завитков.

Она обернулась и, поймав его взгляд, одарила его лучезарной улыбкой.

— Ты бы тоже вышел прогуляться, — сказала она. — Свежий воздух тебе не повредит.

Он покачал головой:

— Ты знаешь, что за все свое время здесь ты не продала ни единой книги, Эвелин?

— Неправда, — возразила она, подходя ближе. — Я только что продала Наоми детектив.

— Ладно. Одну книгу. За сколько недель? Мой дядя не сможет платить тебе полное жалованье, если ты его не заработаешь. Как не будет платить и мне, если мы не будем выполнять план.

Эвелин смутилась, и ее и без того красные щеки стали еще ярче.

— Я знаю, что сейчас продавец из меня никакой, но я буду стараться. Мне просто… нужно больше практики.

Уильям снова перевел взгляд на бумажку:

— Ну, раз тебе так хочется в это верить…

— Знаешь, вообще-то ты мог бы и помочь.

Уголок его губ дернулся. Чтобы признать свое поражение, да еще и просить соперника о помощи, требовалось определенное самомнение и изрядная дерзость, так что ему инстинктивно захотелось сразу ответить ей нет. Но как только он встретился с ней взглядом, все колкости, которые уже вертелись у него на языке, непостижимым образом растворились в воздухе.

— Паре приемчиков ты уж точно мог бы меня научить.

— Нет, — с колотящимся сердцем ответил он, сворачивая бумажку и пряча ее в карман. — Позорься одна, как все нормальные люди.

Улыбка стерлась с ее лица.

— По-моему, обучение неуместно сравнивать с позором, — возразила она.

— Мы с тобой соперники, Эвелин. Ты думаешь, что я стану помогать тебе меня обойти? — Его слова прозвучали чересчур резко — он это слышал, — но все его мысли и чувства перебивал исходящий от ее платья запах сирени, лицо у него горело, ему хотелось, чтобы она куда-нибудь от него отошла, вернулась обратно к двери.

— Я надеялась, что ты хотя бы будешь соревноваться на равных условиях, — сказала она.

— Это ты захотела, чтобы мы вообще с тобой соревновались, — ответил он, поднимая свои темные глаза и ловя ее взгляд. — Я тебе не обещал никаких равных условий.

— Значит, сделай это не ради меня, — настаивала она. — Сделай это ради своего дяди. Его магазину это только пойдет на пользу.

— Как и твой уход.

Он ожидал, что она в ответ огрызнется, как обычно, парирует его фразу каким-нибудь острым словцом, но, к его удивлению, она вдруг притихла — будто, как ему показалось, куда-то перенеслась, исчезла, потерялась где-то далеко-далеко, — и его сердце пронзил острый укол сожаления.

— На следующей неделе дела пойдут лучше, — негромко сказала она, не отрывая взгляда от сучка в самом центре дубового стола. — Как только мы откроем на вокзале прилавок.

— Как только я это организую, ты хотела сказать.

Она посмотрела на него:

— Если у тебя нет желания этим заниматься, я могу устроить все сама. Если ты не будешь мне помогать, то это сделает Джерри из газетного киоска.

Уильям сжал в кармане бумажку.

— Я все устрою, — ответил он. — Как и обещал.

— Хорошо, — сказала она. — Что ж, пойду отнесу в подвал книги, которым нужно заменить переплет.

Она скрылась за стеллажами. Уильям вздохнул, потирая двумя пальцами переносицу. Дядя Говард всегда говорил, что у него взрывной характер, и Уильям сам это понимал, но, разгорячившись, он, как тележка на склоне без тормозов, уже не мог остановиться — только наблюдал за собой со стороны. А после, прокручивая в голове эти сцены, он каждый раз пытался поймать эту тележку и каждый раз испытывал молниеносное сокрушительное раскаяние.

Нужно было перед ней извиниться. Все-таки в том, что ей не удается продавать книги, виновата не только она. Да и магазин действительно стал выглядеть куда приятнее благодаря ее предложению протереть пыль, подмести пол и помыть окна. Теперь в нем стало почти как семнадцать лет назад, когда он впервые его увидел. Он стал ярче. Счастливее.

Когда она проходила мимо со стопкой книг в руках, Уильям окликнул ее:

— Эвелин, постой.

Она обернулась. Книг было так много, что она придерживала их подбородком: переплеты у всех отваливались или крошились. Придется дяде Гови покорпеть над ними в свободное время.

— Что? — ее тон был отрывистым, натянутым.

— Я не должен был так с тобой говорить. Я просто… — Просто что? Боялся. Комнаты в подвале. Опуститься еще ниже, чем опустился уже.

Но он не мог ей этого рассказать — не мог рассказать никому. Все вокруг думали, что он живет в том красивом белом доме напротив парка. Верили, что он успешен. Верили в ложь.

— Извини, — сказал он.

Она остановилась, прислонившись плечом к двери подвала.

— И ты меня, — сказала она с едва заметной улыбкой. — На следующей неделе дела пойдут лучше.

— На следующей неделе дела пойдут лучше, — повторил он, наблюдая, как она открывает дверь и исчезает за ржаво-красной занавеской.

В подвале было темно. Каждый шаг по ведущей вниз крутой лестнице требовал максимальной сосредоточенности — иначе и книги, и едва держащаяся на них свечка улетят в темноту. Когда она наконец спустилась и водрузила всю кипу на рабочий стол мистера Мортона, то вдруг замерла.

За ворохом как попало организованных квитанций и чеков лежало еще кое-что. Не книга, но стопка бумаги, сшитая в уголке веревкой. Сначала она решила, что это описные листы, которые искал мистер Мортон, но, поднеся их поближе к свече, она осознала, что это рукопись. На титульном листе было название: «Злоключения Феликса в Лондоне», а под ним имя: «Уильям Альберт Мортон».

Во рту у нее стало сухо, несколько секунд она просто смотрела на стопку, не отрывая взгляда. Это же рукопись его романа! Но, кажется, не вся — наверное, только пара глав. И с чего вдруг она лежит в подвале? Она знала, что следовало положить ее на место, что открывать ее было неправильно, но пальцы уже перевернули страницу, а глаза читали первые строки:

Затем она открыла последнюю страницу и заметила, что та была исписана чернилами другого цвета — не синими, а черными, такими, которыми они пользовались в магазине:

— Эвелин? — Громкий голос Уильяма, донесшийся с лестницы, заставил ее вздрогнуть, и она чуть не опрокинула свечу на страницы. — Пришла почта. Можешь подняться? Я отнесу ее Гови.

— Да, — сорвавшимся на писк голосом выкрикнула она, торопливо прикрывая страницы квитанциями, чтобы Уильям не заметил, что она их видела. Чтение его рукописи казалось ей чем-то очень личным, словно она нашла тайное окно в его душу и теперь могла сквозь него подглядывать.

— Эвелин!

— Иду! — крикнула она и поспешила наверх.