Книжная лавка фонарщика

Глава 25

Уильям, стараясь быть как можно более незаметным и затеряться в веренице излишне надушенных дам, поднялся по алому бархату лестницы.

Он не любил «Роял». Слишком претенциозное место, причем, как он считал, совсем незаслуженно: зданию, в котором «Роял» размещался, лет было меньше, чем ему. Но это не помешало им оформить интерьеры в стиле средневекового замка: всюду кованые изделия в позолоте и сверкающие свечные люстры. Даже слуги здесь, казалось, воображали себя аристократами: швейцар выставил Уильяма прочь, как какого-то простолюдина, и тому пришлось идти в обход через сад, продираться сквозь заросли ежевики и даже лезть в одно из низко расположенных окон на первом этаже. В результате он заработал себе две внушительные царапины: одну на щеке — длиной с палец — и еще одну на руке.

Он винил во всем Джека — за его дурацкое обещание. Винил Наоми — за то, что заставила Джека дать слово. Но больше всего он винил Эвелин. Разумеется, она выбрала для ужина такое место, как «Роял».

Поднявшись по лестнице, он оторвался от дам и, ища глазами Эвелин, пристроился к группе мужчин, направлявшихся в ресторан.

И тут он увидел ее.

На ней было то самое роскошное изумрудное платье, в котором она была в день, когда они встретились. Ее волосы, при свечах казавшиеся темнее, спадали на плечи непослушными локонами. Сжимавшее ему грудь раздражение вдруг куда-то исчезло, а в голове осталась всего одна мысль: Эвелин была красива.

Эта мысль посетила его при первой же встрече — когда он увидел ее силуэт в открытой дверце кареты, ее лицо, озаренное теплым светом фонарей. И не покидала его с тех пор. Но теперь он видел эту красоту в каждой мелочи: в ее благородной осанке, в наклоне головы, в изгибе шеи, в том, как она взмахивала рукой, ведя оживленный разговор с мужчиной напротив.

Здесь, сейчас она была само совершенство. Ей шло это место, шло это платье — и совершенно не шел мрачный пыльный книжный магазин, не шло сидеть на полу или таскать туда-сюда коробки. Казалось бы, эта мысль должна была его обрадовать, дать некое ощущение победы, самоутверждения, но вместо этого он почувствовал укол в сердце.

Потому что эта Эвелин, эта ее версия, не выглядела так, словно ее нужно было спасать. Эта Эвелин, судя по всему, прекрасно проводила время. Она сидела, положив руки на скатерть и наклонившись вперед, ловя каждое слово своего спутника, будто он самый интересный собеседник в мире.

Эта Эвелин была от него далека: с той женщиной, что два дня назад накричала на него за то, что оставил книги на лестнице в подвал, ее разделяли тысячи километров.

Проходивший мимо официант строго покосился на него, и Уильям поспешил сесть за свободный столик, не отрывая при этом взгляда от Эвелин.

Мужчина протянул руку и сжал ее ладонь, но она не стала ему мешать. По сердцу Уильяма снова полоснуло ножом. Он что… ревновал? К сидящему напротив нее мужчине с нелепо зализанными волосами и в щеголеватом вечернем костюме? К тому, как она на него смотрит? Не отрываясь. Как зачарованная.

«Не глупи», — сказал он себе. В нем просто говорит отчаяние, вот и все. После всего того, что ему пришлось преодолеть по пути сюда, он увидел, как они сидят здесь во всем великолепии и мило ужинают. Нет, он не станет портить им вечер, не станет врываться к ним как дурак и все рушить.

Но тут она резко отдернула руку и закрыла ладонью рот. В груди у него что-то сжалось.

Она что… плачет?

Похоже, что да, похоже, что этот мужчина чем-то довел ее до слез. И казалось, он это понимал, потому что сейчас он, смутившись, беспокоясь, что кто-нибудь их увидит или услышит, пугливо озирался по сторонам и попытался снова взять ее за руку.

Но она отпрянула от него, и Уильям, сам не заметив, как встал с места, как столкнулся плечом с официантом, как с губ его слетело поспешное «прошу прощения», как увернулся от десятка мелькающих мимо тарелок, отодвигающихся стульев и катящейся навстречу тележки с пирожными, оказался вдруг у их столика.

Чувствуя, как в лицо ему ударил теплый ветер с балкона, он произнес:

— Эвелин! Слава богу, я тебя нашел. Тебе нужно вернуться со мной в магазин. Немедленно!

Эвелин не слышала ничего, кроме глухого стука собственного сердца в ушах; все остальные звуки исчезли, утонув в оглушительном гуле. Она не различала даже голоса Натаниэля, хотя руки его лежали на столе, пытаясь дотянуться до нее. Она почувствовала, как он взял ее руки, как крепко сжал, — и, отшатнувшись назад, резко отдернула их. И в этот момент кто-то позвал ее по имени — и мыльный пузырь, окутавший ее сознание, лопнул.

Мир вдруг снова наполнился звуками: звон посуды, мужской смех, журчание разливаемого по бокалам вина, хлопки пробок, вылетающих из бутылок шампанского.

— Эвелин, — повторил знакомый голос. — Ты мне нужна в магазине. Прошу тебя. Это очень срочно.

Ее разум стал вязким, как мед, — каждую мысль приходилось вытягивать с усилием. Она обернулась:

— Уильям?

Его черные волосы торчали в разные стороны, а на левой щеке красовалась длинная тонкая царапина, под которой запеклась капелька крови; в глазах был какой-то испуганный блеск, а руки тряслись, словно он всю дорогу сюда бежал, но еще не растратил все силы.

— Прошу прощения? — отрывисто произнес Натаниэль.

— Кое-что случилось, Эвелин срочно нужна в магазине, — повторил Уильям, выразительно глядя на Эвелин.

И тут она вспомнила. Разговор с Наоми. Ее идея. Обещание. Но она не думала, что Наоми говорит серьезно. К тому же это было до того, как она встретила леди Вайолет, до того, как согласилась…

— Серьезно? Мы здесь вообще-то ужинаем. — Натаниэль махнул рукой рядом с Уильямом так, словно тот был просто надоедливой мухой. Затем он наклонился вперед и, застенчиво потупив глаза, сказал: — Эвелин, пожалуйста, прости меня. Я думал, ты и сама подозревала, что… Твой отец составил себе этим в Лондоне дурную славу, так что я решил… — Он тяжело вздохнул и закусил губу. — Но, конечно же, ты ничего не знала. Теперь я это понимаю. И мне жаль, что я стал человеком, который тебе об этом сказал.

Эвелин вновь посмотрела в его голубые глаза — и действительно увидела в них сожаление. Волна совершенно противоположных чувств вдруг накрыла ее: тревога и в то же время заторможенность, взвинченность и растерянность — словно она остановилась после бешеного вращения, и теперь земля уходит из-под ног, в то время как вокруг все кричат: «Спасайся!»

Взяв дрожащими пальцами бокал, она отпила вино. Мысли в голове путались, ежесекундно сменяя друг друга, однако в их рое неизменно кружила одна фраза: «Это мания — твой отец из тех, кто к ней склонен. Болезнь».

— Вы сказали достаточно, — огрызнулся Уильям, протягивая Эвелин руку. — И тебе не нужно слушать это ни секунды дольше, Эвелин.

— Так, погодите минуточку, — сказал Натаниэль, поворачиваясь к Уильяму. — Вы вообще кто такой?

— Я друг, — ответил Уильям, прочистив горло. — Коллега, которому ты прямо сейчас нужна в книжном, Эвелин.

Натаниэль повернулся к Эвелин.

— Тебе нельзя уйти. Ты должна позволить мне объясниться. Загладить вину…

— Прошу… — Эвелин прижала кончики пальцев к вискам, ощущая, как бешено пульсирует в них кровь: от жары ли, от алкоголя, от того, что рассказал ей Натаниэль, — она уже не понимала.

«Начав проигрывать, они так зацикливаются на том, чтобы отыграть свои деньги, что делают все новые и новые ставки…»

Натаниэль повернулся к Уильяму:

— Что же такого срочного у вас произошло? Кто-то умер?

— Нет, ничего такого.

— Что-то горит?

— Нет, но…

— Понятно. — Натаниэль махнул рукой. — Значит, может подождать до завтра. Мне не хотелось бы, чтобы мы расстались на такой ноте, Эвелин. Может, мы просто мило поужинаем? Притворимся, что я ничего не говорил?

«И твой отец поставил все, что у него было».

Эвелин еще сильнее сжала пальцами виски. Ей ничего не хотелось так сильно, как встать и уйти вместе с Уильямом, шагнуть в вечернюю тишину и вдохнуть прохладный, освежающий воздух — вынырнуть из этого кошмара.

Но она заключила сделку с леди Вайолет. И если она ее нарушит…

— Правда, Уильям, — сказала Эвелин, как бы говоря ему взглядом: «Я понимаю, что ты делаешь». — Может быть, это действительно подождет до завтра?

— Нет, не подождет, — твердо ответил Уильям.

Натаниэль слегка приподнял подбородок:

— Ну, всё. Леди сделала свой выбор. Лучше вам уйти самому, пока я не позвал швейцара и не попросил проводить вас отсюда. Вы портите нам вечер.

Уильям с неколебимой решительностью уселся на стул, предназначенный для матери Эвелин.

— О, неужели? — спросил он. — А с моей стороны все выглядело так, будто портите его вы. Или у вас принято доводить женщин до слез за ужином?

С лица Натаниэля схлынула вся краска.

— Я просто пытался…

— Прекратите оба, — вмешалась Эвелин, чувствуя, как к векам подкатывается очередная волна головной боли. — Натаниэль ничего плохого не сделал. — Он просто сказал ей правду, в отличие от ее собственного отца. — Как и ты, Уильям.

Она посмотрела на него, в его темные глаза, и с удивлением обнаружила, что беспокойство его не притворное, как она себе представляла, а искреннее. Он выглядел встревоженно. Разгневанно.

— Что ж, — прощебетал Натаниэль, — значит, на этом наш ужин закончен. Но я и вообразить не могу, что такого срочного могло случиться, что какой-то мелкий клерк прибежал срывать благородную леди с ужина.

— Я вовсе не благородная леди, — сказала Эвелин более твердым тоном. — А Уильям, между прочим, писатель. И скоро прославится.

Брови Натаниэля взметнулись вверх.

— Неужели?

— Да, — подтвердила Эвелин, наслаждаясь изумленным выражением на его лице. — Он заключил договор с одним крупным издательством.

Взгляд голубых глаз Натаниэля устремился на Уильяма.

— С каким?

Уильям презрительно хмыкнул:

— Что?

— С каким издательством вы подписали договор? Компания моего отца сотрудничает со многими крупными британскими издательствами — покупает права на книги, которые хочет напечатать в Штатах. Ну, так что это за издательство? «Раутледж»? «Макмиллан»? «Пикеринг и Чатто»? «Джон Мюррей»?

— Это не ваше собачье дело, — огрызнулся Уильям. — А теперь, Эвелин, прошу тебя…

Он отодвинул стул, чтобы встать, но Натаниэль вдруг подался вперед и так крепко схватил Уильяма за руку, что у него побелели костяшки пальцев.

— Тогда, может быть, «Лонгман»? Или «Чэпмен и Холл»?

Уильям не стал вырываться. Не попытался выдернуть руку из его хватки. Он просто посмотрел Натаниэлю прямо в глаза и спокойным голосом произнес:

— Убери свою руку.

Натаниэль не двинулся:

— У меня кончаются издательства. Может, «Колберн»? «Бентли»? «Хайнеманн»? Нет? Ох-ох-ох, если хотите прославиться, то нужно печататься в каком-то из этих издательств. А те, что помельче, завернут ваш роман в желтую обложку, и увидите вы его только в мусорке поезда. Или вы на это и купились? Думаете, это и есть слава?

— Эвелин преувеличивает. Мне не нужна слава, — ответил Уильям уже более натянутым, неестественным голосом. — А еще мне не нужно, чтобы вы совали свой нос в мои дела.

— Ах да? Понимаете ли, это и мои дела тоже. — Натаниэль поднял свой бокал и сделал долгий глоток. — Так что думаю, с моей стороны будет вполне уместно дать вам один совет: запомните название своего издательства. В будущем это вам поможет избежать множества неловких разговоров.

Уильям сжал кулак.

— Вот почему мне противны такие люди, как вы. Вот почему я сторонюсь таких мест. — Взгляд его темных глаз устремился на Эвелин — теперь в них горел огонь. — А знаешь что? Если хочешь сидеть здесь с мужчиной, который доводит тебя до слез, то вперед. Сиди. Хорошо вам провести время. Вы прекрасно друг другу подходите.

— Уильям, постой.

Но он не остановился. Он вырвал руку из хватки Натаниэля с такой силой, что зашатался весь стол: загремели тарелки, дернулась скатерть, закачались свечи и опрокинулся бокал — волна красного вина выплеснулась прямо на платье Эвелин.

Секунду она сидела в растерянности, а затем опустила голову и увидела, как по ее платью растекается, прочно впитываясь в шелк, большое багровое пятно.

— О господи, — буркнул Натаниэль. — Надо же быть таким увальнем.

Уильям открыл было рот, но смолчал. Сделав шаг назад, он с оглушительным грохотом опрокинул стул и вихрем вылетел из ресторана.

В зале повисла тишина. Эвелин, чувствуя, как горят ее щеки и как капает вино с платья — навсегда испорченного, — встала.

— Натаниэль, я вынуждена просить меня извинить, — сказала она со всем достоинством, которое только смогла в себе найти. — Полагаю, нам придется отложить ужин.

— Полагаю, что так, — ответил он, бросая салфетку на тарелку. — Эвелин, послушай, мне очень жаль: этот вечер пошел совсем не так, как я ожидал. Возможно, мне не стоило тебе говорить. Не нужно было ничего выведывать. Я думал, что помогаю тебе, правда. Я думал…

— Я знаю, что ты думал, — сказала она, ощущая, как чужие глаза раскаленными угольками впиваются ей в кожу. — И возможно, когда-нибудь я скажу тебе спасибо за то, что ты мне это рассказал. Но сегодня…

— Я понимаю, — ответил он, вставая. — Мне попросить карету?

— Нет. — Сделав глубокий, неровный вдох, она выдавила из себя улыбку. — Полагаю, сейчас мне не помешает прогулка. А теперь прошу меня извинить.