Красавица и свекровище

Глава 42

Ксения Валентиновна

— Немного повышено, — сказала Инга, складывая тонометр. — Сто тридцать пять на девяносто. Таблетки пьешь?

— Пью, Ин, — ответила я умирающим голосом. — Куда деваться, приходится.

Она заявилась не сразу, часа через полтора. Показала характер. Мол, чтобы ты не думала, будто по первому зеленому свистку прибегу. С непрошибаемой физиономией разложила свой допотопный прибор, вдела в уши фонендоскоп, нащупала пульс на сгибе.

— Гробишь сама себя, Ксюша. Злишься на весь свет. Все тебе не так. Никто тебе угодить не может. А потом удивляешься, что давление.

Ого! Ничего себе! Ну, что еще скажешь, подруженька? Забыла, сколько я для тебя всего сделала за полвека? Сколько денег дала в долг без отдачи, сколько шмоток подарила и всякого прочего? Сколько твоих стонов по поводу тоски-одиночества выслушала? А теперь вот кусаешь за руку?

Ну-ну, продолжай. Послушаю. Мне не привыкать к неблагодарности. Если уж родной сын не ценит, так чего ждать от чужого человека, который столько лет притворялся близким?

Но Инга молчала. Смотрела куда-то в сторону. Хотя видно было, что предпочла бы уйти. Я уже хотела сказать, что не держу, не стоит мучиться, но тут затрезвонил телефон.

Люся? До этого она не звонила, только писала. По правде, эта девчонка мне уже начала действовать на нервы. Ну да, можно дружить против кого-то, но не надо делать это так навязчиво.

— Ксения Валентиновна, можно я вам поплакаюсь? — заныла она в трубку. Так и сказала — «поплакаюсь», аж челюсти свело. — Вы одна меня понимаете.

— Что случилось, Люсенька? — спросила я самым сахарным тоном, хотя больше всего хотелось послать нецензурно.

— Меня в больницу положили. В Первый роддом на Васильевском. На сохранение. На скорой забрали.

— Бедная ты моя девочка. — Мне нисколько было ее не жаль, и я подозревала, что она сама себя накрутила, но показывать этого не стоило. — Что врачи говорят?

— Что матка в тонусе, надо лежать под наблюдением. Капельницу поставили. Тут так противно. Три человека в палате. Просила платную отдельную, сказали, что нет свободных. Как только освободится, переведут. Душно, жарко, мухи.

— Ну потерпи, деточка, потери. Это же ради малыша. Я тоже с Димой на сохранении лежала. Все будет хорошо.

— Ой, нет! — Она начала всхлипывать. — Никита… Он со мной хочет развести-и-ись!

И почему я не удивлена? Да он на тебе только по залету и женился, овца малолетняя. А ты думала, по любви? Наверно, достала, сказал тебе про развод, ты психанула, вот и лежишь теперь.

— Ну тише, тише, не надо. Тебе нельзя нервничать. Ничего он не хочет. Все ссорятся, все глупости говорят.

— Не-е-ет, хочет. А я не хочу.

— Ну раз не хочешь, значит, и не будет никакого развода. Во всяком случае, пока ребенку не исполнится год, это точно. А за это время еще сто раз поссоритесь и помиритесь. Привыкать друг к другу всегда сложно.

Интересно, почему ты мне звонишь, а не своей мамочке? Может, потому, что та знает тебя как облупленную и скажет: сама дура виновата? И почему думаешь, что я буду сочувствовать тебе, а не своему внуку? Потому, что ты лизать умеешь ловчее? Но это еще как сказать. Уж больно ты это топорно делаешь.

— Успокойся, девочка моя, все будет хорошо.

Я еще посюсюкала и распрощалась. Инга все это время внимательно за мной наблюдала и слушала.

— Жена внука в больнице, — сказала я, уводя от прежней темы. — На сохранение положили. Что-то они там поссорились, наверно. Распереживалась, вот и стало плохо.

— Я вот сейчас на тебя смотрела, Ксю, — усмехнулась Инга. — Ты ей говоришь так ласково, утешаешь, а глаза холодные. И вид такой… Ты ведь нисколько ей не сочувствуешь, правда? Наверно, еще и смеешься над ней про себя.

— Инга, а что вообще происходит? — не выдержала я. — Мы же всю жизнь дружили. И ты вдруг на какую-то мою неудачную фразу вызверилась. У тебя ведь никого, кроме меня нет, это правда. И я вовсе не хотела тебя обидеть.

— Да ты и не обидела, Ксюша. А что дружили… Скорее, ты меня всю жизнь использовала. Как и всех, кого угораздит оказаться рядом. А если не получается использовать, просто отшвыриваешь от себя. Как ненужную вещь.

— И что, ты это только сейчас поняла? Или всю жизнь понимала и терпела?

— Терпела, Ксю. Мне тебя было жаль.

— Меня? Жаль?!

Вот это поворот! Я всегда ее, неудачницу, жалела — ну да, снисходительно так, но жалела. А выходит, что все было как раз наоборот? Это она снисходила до меня?

— Да. Ты никого не любила, и тебя тоже никто не любил. Муж терпел, сын терпит. Первая невестка ненавидела, вторая… не знаю, но вряд ли любит. Если не я, так совсем одна останешься.

Я настолько растерялась, что и не знала, как ответить. Смотрела на нее и хлопала глазами.

— И что? — выдавила наконец. — Кончилось терпение?

— Любое терпение когда-нибудь кончается. — Инга покачала головой и убрала тонометр в сумку. — Я просто поняла, что тебе мое сочувствие не нужно. И никто не нужен. А еще… — Тут она задумалась, выпятив губу, словно не знала, говорить или нет. — Помнишь Алешу Дурикова? Ты убеждала, что он меня не стоит. Мол, Дуриков и есть Дуриков, будет таких еще вагон, не нужно за первого, кто замуж позвал, выходить, тем более в восемнадцать лет. Ни кола ни двора, ничего.

— И что? Ты этого мне теперь простить не можешь?

Дуриков? Ну да, точно, дворничихи нашей сын. В параллельном классе учился, ухлестывал за Ингой. Лопоухий такой. С ума сойти какой жених. Разумеется, я ее отговорила.

— Да нет, Ксю, — улыбнулась она грустно. — Не в этом дело. Мне Танька Мануйлова позвонила. Сказала, что он умер недавно. Рак. И я подумала, что жизнь слишком коротка, а мы тратим ее на не тех людей. Не на тех, которые нужны. И которым нужны мы. Поправляйся, Ксю. Если вдруг понадобятся медицинские услуги, номер знаешь. Счастливо.

Дверь в прихожей захлопнулась, а я так и сидела, глядя вслед. А потом махнула рукой:

— Да ну и хрен с тобой, Инга!