Крушение шхуны "Графтон"

ГЛАВА VIII

Окончание постройки нашей хижины. — Я делаю мыло. — С вершины горы. — Мы готовим сигнал. — Бакланы.

На следующий день мы принялись опять строить нашу хижину.　

Мы вбили в землю жерди, вырезанные в лесу, наблюдая, чтобы между каждой приходилось по тридцати сантиметров расстояния. Таким образом у нас образовались все 4 стороны дома. Верхним концом жерди были прикреплены к перекладинам. Всю поверхность этого палисада мы переплели несколькими горизонтальными рядами жердей в пятнадцать сантиметров длины. Теперь нам оставалось все это законопатить соломой.　

Для этого мы употребили грубую длинную крепкую траву, которая растет густыми пуками на морском берегу и на вершинах скал. Каждый из нас уходил поутру с веревкой и приносил в день по три или по четыре громадные вязанки. Эта работа на первый взгляд может быть покажется очень легкой, но для нас она была необыкновенно трудной.　

В траве, которую мы жали, было множество сухих зерен, перемешанных с зелеными; эти сухие зерна были чрезвычайно жестки и оканчивались острыми зубчиками. Траву нужно было брать у корня голыми руками и резать ножом. Вечером мы возвращались с окровавленными и изрезанными руками. Эти порезы не успевали заживать и так страшно болели, что мы не раз бросали работать.　

Когда было принесено достаточное количество вязанок травы, мы употребили несколько дней на то, чтобы связать траву отдельными небольшими пучками. По мере того, как пучки были готовы, товарищи передавали их мне, я клал их на пень и топором обрубал зерна.　

Для того, чтобы законопатить стены нашего домика и покрыть крышу, нам надо было девять тысяч таких пучков. Вот как мы положили их.　

Мы начали снизу; плотно привязали пучки к жердям стен так, что между ними не оставалось щелей. Когда первый ряд был готов, мы положили на него следующий, который немного находил на первый, потом клали третий, четвертый, и так далее до крыши, а потом и до гребня. Пучки имели почти метр в длину и около тридцати сантиметров в толщину.　

Чтобы ветер не мог растрепать и оборвать стены и крыши, мы поставили жерди, снаружи и внутри и связали их так, чтобы они сдерживали солому; прошивали мы травяные пучки посредством огромной деревянной иголки; эта иголка была вроде деревянной сабли. В одной из стен мы оставили три небольших отверстия и вставили в них окна, взятые из каюты, "Графтона". Несмотря ни на прибой волн, ни на бурю, они остались совершенно целы и теперь пригодились нам. Это были наши окна.　

Когда мы окончили нашу работу, руки наши были до того изрезаны жесткой травой, что отказывались служить нам, и мы должны были отдыхать несколько дней.　

В эти дни мы чинили платье; оно было уже очень плохо. Каждый раз, как мы входили в лес, непременно оставляли там лоскутья. Кроме того наши лохмотья были испачканы тюленьим жиром и мясом; мы не в силах были переносить тюленей целиком, поэтому разрезали их на части и переносили на себе. Чтобы сохранить одежду, мы на охоту за тюленями надевали сверх платья холщовую куртку и панталоны, сделанные из парусов, но это ни к чему не служило и ни сколько не сохраняло нашего платья, оно со дня на день становилось хуже и грязнее, несмотря на то, что мы его беспрестанно мыли в речной воде. Что было делать! Запах тюленьего сала от нашей одежды был отвратительный.　

Мне тут пришла мысль приготовить мыло. Когда я сказал об этом моим товарищам, они осыпали меня насмешками; им казалось невозможным, чтобы я достал необходимые для этого материалы; если только я не колдун и не знаю каких-нибудь волшебных средств или кабалистических слов… Я не обращал внимания на их насмешки и решился завтра же сделать опыт.　

Это было вечером: я занес свои дневные заметки в мой журнал и бросился на жесткие доски рядом с моими товарищами.　

Я забыл сказать, что между спасенными вещами находилась банка с чернилами, которая была для меня драгоценна. Каждый вечер перед сном я вносил дневные заметки в официальный корабельный журнал; это и прежде было моей обязанностью в качестве секунд-лейтенанта, и я это исполнял в продолжение всего путешествия; на мне лежало тоже поручение делать метеорологические наблюдения, или замечать другие какие-нибудь явления природы в продолжение дня. К этим заметкам я прибавлял подробное описание всего, что с нами случалось; иногда я даже записывал в журнал мои мысли.　

Мусграв, со своей стороны, каждое воскресенье, или недели через две, заносил вкратце историю нашей жизни в свой личный журнал^{2}.　

В случае, ежели бы несчастье преследовало нас до конца, и нам пришлось бы умирать на пустынном острове, то последний из нас обязан был закупорить оба журнала в жестянку и зарыть ее под кучей щебня перед домом. Таким образом, ежели когда-нибудь экипаж какого либо корабля выйдет на этот берег и найдет наши журналы, узнают о наших несчастьях и пожалеют о нас, и кто знает, не будут ли эти люди нашими соотечественниками? Боже мой! Может быть это будут даже современники наши!　

Пятница, 5-го февраля. С 20-го января у нас был несколько раз сильный береговой ветер, почти всегда восточный; часто шел проливной дождь. Дня два тому назад, и особенно вчера, ветер был ужасно силен; сегодня поутру дует северо-восточный ровный ветер; погода светлая и теплая.　

Мусграв, Гарри и Жорж пошли на гору; у подошвы ее стоит наша хижина. Я хотел идти вместе с ними, но мои ноги еще слишком слабы и не могут вынести такого трудного путешествия. Бедный Алик вот уже два дня, как он нездоров, ему надобно отдохнуть, и потому он остался со мной.　

Бедный норвежец слишком деятелен, он, должно быть, в эти последние дни работали слишком усердно: таскал чересчур много соломы, переносил груды камней и волочил бревна на холм; должно быть от этих чрезмерных усилий он и нездоров. Дай Бог, чтоб он поправился и болезнь прошла отдыхом!　

С тех пор, как я был болен, я ужасно боюсь, чтобы кто-нибудь из товарищей не заболели опасно. Я уверен, случись одному из нас умереть, то это приведет остальных в полное отчаяние и будет иметь для всех самые печальные последствия. Я молю Господа Бога избавить нас от этого испытания.　

Лишь только товарищи мои ушли, я захотел сделать опыт, о котором мысль мне пришла накануне; а именно — попробовать сделать мыло. Я нарубил дров, сложил костер, по крайней мере в метр вышины, принес с берега огромные пучки сухой морской травы и положил их сверху на костер; но при этом мне нестерпимо мешали наши враги — черные мухи, они безжалостно кусали меня. На берегу же я набрал несколько пригоршней раковин. Я положил их тоже на костер; зажег его и оставил гореть на всю ночь.

На следующее утро все превратилось в кучу пепла, я собрал его и положил в бочку, поставленную на два толстых бревна; в дне бочки я заранее провернул коловоротом множество маленьких дырочек. На пепел я налил воды, вода протекла и в бочке осталась масса, состоявшая из соды, поташа и небольшого количества разложившейся извести. К этой жидкости я примешал достаточное количество тюленьего жира, вскипятил все и получил прекрасное мыло; оно было необходимо и для чистоты, и для нашего здоровья.　

Наконец товарищи усталые и продрогшие вернулись с экскурсии на горы. Я им подал холодное тюленье жаркое, наш ежедневный ужин, оно показалось им превосходным кушаньем. Какой аппетит придало им движение! Они напились тюленьего бульона и хвалили его также; с некоторых пор мы вместо чая пили бульон, чтобы сохранить остаток чая для больных.　

Товарищи с волнением и перебивая друг друга говорили о том, что видели. Мусграв рассказал мне все обстоятельно:　

"Когда мы с трудом прошли через лес и вышли из области толстых деревьев, перед нами открылись новые трудности. Почва становилась болотистой; она была покрыта множеством кустарников, лиан и жестких трав, которые переплетались между собой и составляли непроходимую чащу. Мы в ней долго искали какой либо прогалины или какого либо слабого места; наконец нашли близко к земле проход, это было что то вроде туннеля, который, должно быть, проделал морской лев. Но и тюленю пройти тут было бы тесно, и он мог только проползать по земле, нагнув низко голову. Но выбора нам не было, и надо было лезть в туннель. Мы легли ничком и, рискуя встретиться носом к носу с тюленем, поползли в узкий проход, по илу и по лужам грязной воды. Когда мы вышли, все платье наше было покрыто толстым слоем черной грязи; нам пришлось ее соскабливать ножами.

Они поползли в узкий проход.

Мало помалу мы выбрались из леса тростника и кустарников и очутились посреди высокой травы, которая также, как и береговая, росла пучками; только семена ее не были плоски и колючи, как у береговой. Почва становилась все выше и выше, растительность реже и, наконец, совершенно исчезла: остались только одни сероватые скалы, простиравшиеся до самой вершины горы.　

Подниматься на них было очень трудно и даже опасно. Мы взбирались на них, цепляясь иногда за выдающиеся камни и по временам висели на руках над страшными пропастями. Наконец мы достигли вершины горы; перед нами открылся чудесный вид и вознаградил нас за все усилия.　

Вокруг поднимались острия скал и зияли пропасти. Там и сям на солнце блестели ледники. По скалам струились тысячи ручьев, извиваясь серебряными лентами. Туман легкими облаками обвивал верхушки скал.　

На юге виднелся остров Адама, самый высокий из всей группы, и загораживал горизонт. На восток, от севера к югу, тянулась длинная цепь гор с выдающимися скалами, похожими на колоссальные крепости. Каждый выем между ними был страшной пропастью. К северу шла цепь несколько ниже; она была продолжением первой и, мало помалу понижаясь, оканчивалась береговыми рифами; они окаймляли остров огромными бороздами и образовывали боле или менее глубокие заливы; от нас их не было видно. Одна из скал, самая близкая к нам, оканчивалась двумя вершинами, поднимавшимися на одном уровне; это были: Пик и Могила гиганта. Еще ближе, на западе, возвышалась одинокая скала с пещерой наверху.

На втором плане, на севере от Аукландского острова, виднелись еще другие острова. Самый большой из них и самый плоский, был остров Эндерби.　

На северо-западе широкие волны разбивались о подводные камни, которые мы заметили в то время, когда проезжали мимо островов. Несколько белых линий пены, которые выходили около десятка миль в море, показывали присутствие этих подводных камней.　

Дальше во все стороны взгляд терялся в безбрежном пространстве океана. Напрасно смотрели мы на самый отдаленные точки горизонта, нигде не было видно паруса."　

"Сердце мое сжалось при виде этого бесконечного, пустынного моря." — сказал Мусграв, оканчивая свой рассказ.　

Он замолк, но мы все чувствовали, какие горькие мысли скрывались в этом молчании.　

"Конечно," — сказал он после нескольких минут молчания. — "Я так же, как и вы, верю в Провидение и надеюсь на него, но ему угодно, чтобы мы заботились друг о друге, оно требует, чтобы человек работал на тех, которые слабее его и зависят от него. Но, что могу я здесь сделать для моего семейства, врученного мне, и что будет с ними без меня?"　

Я успокаивал его и уверял, что он увидится со своим семейством, что мы не навсегда здесь останемся, что когда-нибудь нас освободят.　

"Ну, так сделаем все, что может спасти нас," — сказал он, стараясь не падать духом. — "Мы забыли главное, а именно поставить сигнал, который обратил бы внимание на наш остров и указал, где мы находимся, а не то корабль может пройти мимо берега, и никто не догадается, что мы здесь. Надо как можно скорее поставить сигнал."　

Мы были согласны с мнением Мусграва. Решено было на следующее утро заняться этим.　

У нас была пустая бутылка. В тот же вечер Мусграв написал на листке бумаги все необходимое для точного указания, где мы находимся, листок бумаги вложил в бутылку и закупорили ее смолой, собранной на палубе "Графтона."　

Суббота, 6-го февраля. Погода пасмурная и бурная; ветер северный, и с каждой минутой усиливается. Ночью барометр упал; в залив опасно ехать на лодке.　

Пока я занимаюсь фабрикацией мыла, Мусграв с товарищами отправился к разбитому кораблю за досками. Он оторвал щипцами перегородку, разделявшую каюту от трюма, и с помощью товарищей вытащил несколько гвоздей, которые пригодятся нам для устройства нашей хижины. Кроме того, они взяли с собой длинные и узкие доски, уцелевшие от борта; из них мы сделаем пол.　

Воскресенье, 1-го февраля. Дует легкий восточный береговой ветер; погода светлая. Барометр поднялся. Сегодня рано утром мы спустили лодку на воду и поехали ставить сигнал на берег полуострова Мустрава, который находится против главного входа в гавань Карнлей. Алик выздоровел и мог ехать с нами.

На одном мысе полуострова, почти посредине прохода в гавань, мы нашли высокую скалу, которая показалась нам удобной для сигнала. Мы воткнули довольно глубоко в торф длинный и крепкий шест, привязали на него холщовый флаг, сделанный из паруса, и шест укрепили четырьмя веревками; они шли в разные стороны и были крепко привязаны к четырем кольям. Под флагом привесили бутылку с письмом Мусграва.

Сигнал.

В этой экскурсии чуть было не случилось несчастье с Мусгравом. Когда мы вошли в лес, чтобы вырезать шест, мы наткнулись на спящего морского льва. Он тотчас же проснулся от наших шагов и бросился бежать, мы погнались за ним.

У нас были дубины с собой и ружье, но Мусграв вместо своего взял мое; я его всегда брал с собой, когда мы отправлялись в залив; оно уже несколько дней было заряжено.

Во время погони за тюленем он подошел довольно близко к животному и выстрелил. Выстрел раздался, но так как один ствол был заряжен дробью, то и не ранил зверя. Мусграв спустил другой курок, ружье осеклось. Он понапрасну разбил три пистона, выстрела не было, тогда он поставил ружье, чтобы разрядить его, вдруг раздался выстрел. Пуля пробила борт шляпы подле самого лба Мусграва. Мусграв, взволнованный неожиданностью и с лицом, перепачканным порохом, выпустили из рук ружье, отскочил назад и прислонился к дереву. Думая, что он ранен, мы оставили тюленя и подбежали к нему. Животное воспользовалось этой минутой, поползло к морю и исчезло в волнах.

После того, как сигнал был поставлен, мы сделали несколько наблюдений и рисунков залива; каждый раз, как мы бывали подле залива, Мусграв и я снимали по частями его план. Мы воспользовались для этого системой треугольников и употребляли для этой цели компас. Кроме того, мы каждый раз брали с собой лот для измерения глубины.

Возвращаясь назад, мы проходили мимо выдающейся скалы, на которой увидали бесчисленную стаю бакланов (морских воронов). Они очень часто встречаются на Аукландских островах; величиной они с нашу утку. Обыкновенно они сидят на низких утесах, выдающихся в залив, или носятся низко над волнами и охотятся за сардинками^{3}.

Я стрелял в бакланов и убил двадцать шесть. Их мясо хотя и жирно, но не так неприятно, как тюленье.

Я стрелял в бакланов и убил двадцать шесть штук.

Проезжая вдоль берега, можно было легко наблюдать почву острова. Она состоит из базальта, из серого вулканического шлака, довольно плотного, твердого, и нескольких жил зеленого и мягкого камня. Там и сям, на берегу моря, мы находили целые кучи булыжника, вкрапленного в лаву, которая в изломе была чудного пурпурового цвета, иногда даже с лиловым отливом. Во все время нашего пребывания на Аукландских островах, мы никогда не находили ни мела, ни шиферного сланца, ни глины, ни песчаника.

На северном берегу полуострова Мусграв я заметил несколько слоев, толщиною в два метра, серо-желтого крупнозернистого гранита.

Немного подальше, за перешейком, который соединяет полуостров с главным островом, берег походит на выдолбленную гору, образующую дугу, в середине которой скалы имеют около ста метров в вышину. На довольно большом пространстве виднеются следы обвалов, должно быть происшедших от сильных дождей.

С этого места восточный ветер подул сильнее, так что мы должны были снять парус и взяться за весла. К полудню мы приехали в залив Кораблекрушения.

Мы пообедали тем, что приготовил наш Гарри, и остальную часть дня ощипывали бакланов и развешивали на самые высокие деревья, куда не залетали мухи; мы заметили, что они не летают высоко, должно быть вследствие ветра. Мы сберегли бакланов от мух, но скоро увидели, что развешивать бакланов неудобно в другом отношении. У соколов чрезвычайно зоркие глаза, они тотчас же заметили добычу, которую, казалось, мы нарочно для них приготовили, и целой стаей налетали к нам. Они уселись на деревьях по окраине леса, смотрели на нашу дичь и ждали удобной минуты броситься на нее. Мы поскорее отцепили наших бакланов и повесили в более закрытое место.

При приближены соколов маленькие птички, которые всегда кружились подле нас во время работы и весело пели, улетели тотчас же в лес с пронзительными криками, как бы предупреждая друг друга об общем неприятеле. Они то и обратили наше внимание на хищных птиц.