Крушение шхуны "Графтон"

ВВЕДЕНИЕ

Если приключения, сходные с приключениями Александра Селькирка, прославленного Даниелем Фоэ, под именем Робинзона Крузоэ, кораблекрушение на берегах пустынного острова, пребывание около двадцати месяцев с несколькими товарищами на этой необитаемой скале, необходимость, в которую мы были поставлены сами удовлетворять всем своим нуждам, создавать себе все ресурсы, защищаться от суровости климата, построив себе дом и сшив одежду, от голода занимаясь охотою и рыболовством, установить между собою иерархию, полицию для поддержания порядка и мира, т. е. начать вновь цивилизацию при самых трудных условиях, наконец счастливое освобождение, обязанное не случаю, но твердой воле и настойчивым усилиям; если подобные факты кажутся читателю способными возбудить любопытство и интерес, мне нет надобности долго оправдываться в том, что я взялся за перо с целью описать все это.

Мне кажется, что невозможно читать мой рассказ, не чувствуя живее счастья жить на своей родине, среди соотечественников, близ родных и друзей, не наслаждаясь сильнее и с большею признательностью неоцененными благодеяниями, которые расточают нам общество и цивилизация. Если так, — я буду иметь удовольствие думать, что книга моя принесет какую-нибудь пользу.　

Прежде необходимо однако ж рассказать читателю — вследствие каких обстоятельств я оставили родину и семейство и какие приключения, уже не совсем обыкновенные, предшествовали великому испытанно, оставившему в моей жизни неизгладимые следы и о котором я не могу подумать без глубокого волнения, без трепета всего моего существа.　

Я в этом случае буду краток по возможности, позволяя впрочем себе останавливаться на некоторых особенностях, занимающих очень важное место в моих воспоминаниях, и которые может быть не будут лишены интереса.　

Я родился в Люассаке в департаменте Тарны и Гаронны. Едва я достиг четырнадцатого года, как нечаянный оборот счастья изменил положение моих родителей: за довольством, которыми они пользовались, вдруг наступила бедность. Несчастье это было тем тяжелее для них, что в один миг разрушило все предположения их о будущности детей.　

С живейшим прискорбием я принужден был оставить монтобанскую коллегию, ибо я уже начинал понимать необходимость образования для того, кто желает пробить себе дорогу в свете. Брата и сестру тоже взяли из пансионов, но они были очень малы, чтоб беспокоиться о печальных последствиях поразившего нас бедствия.　

Отец мой, в молодости изучавший правоведение и готовившийся вступить в адвокатуру, мог, благодаря небольшому состоянию, обойтись без этого занятия, живя с скромною простотою в своем уединении. Но для него настало время отказаться от спокойствия и заняться производительною работою: он решился переехать в Бордо, где ему было легче, нежели в маленьком городке, прилагать свою полезную деятельность. Мать моя, женщина необыкновенно твердого характера, подавала нам всем пример смирения и отваги.　

Жизнь, исполненная борьбы и лишений, которую вели мои родители, вдохнула в меня пламенное желание помогать им. Моею постоянною заботою было облегчить их бремя в настоящем и устроить их состояние в будущем. Для достижения этого я видел одно только средство: сделаться моряком и искать в чужих странах, а если нужно и на конце света источников, которых не могла мн предоставить Франция. Я слышал о людях, которые, уехав подобным образом, возвращались богатыми или по крайней мере с большими средствами. Почему же мне не суждено подобное счастье? Может быть, эта мысль улыбалась мне тем более от того, что в течение нескольких лет, при чтении известных книг, во мне возникла пламенная страсть к путешествиям и приключениям.

Родители не противились моему намерению, которое я не переставал им выставлять в самом выгодном свете, и решено было, что я отправлюсь в качестве юнги на трехмачтовом корабле в четыреста тонн "Виржини и Габриель", отправлявшемся в Индию под начальством капитана Локоя, одного из друзей моего отца. Превосходный этот человек обещал заботиться обо мне, наставлять меня на избранном мною поприще, и никогда обещание не было сдержано с боле усердною верностью. Капитан Локой сделался лучшими моими другом, и воспоминание о нем никогда не изгладится из моего сердца.　

Я сел на корабль вечером 23 декабря 1844 года. Какое число! какая минута! Прощаться с нежно-любимыми родителями, вырваться из их объятий, броситься в них опять, чтоб вырваться снова и убежать, потом через несколько минут остаться одному в темноте на палубе корабля, снимающегося с якоря, чувствовать как он тронулся, удаляется от земли и уносит вас в неведомую даль… Нет, подобные чувства не описывают.　

Рассвет укрепил мое сердце. Корабль шел по восьми узлов в час; берег виднелся на горизонте; голубоватою полосою и вскоре исчез совершенно; безграничное море окружало меня; первый раз небесный свод представился мне во всем своем величии: со всех сторон я был погружен в бесконечность. Необъятность этого зрелища возвысила меня самого; я весь проникся серьезным и торжественным восторгом; мне явилась мысль о верховном Существе, Создателе и Властителе вселенной, и неодолимая сила заставила меня взывать к Нему о покровительстве: я молился с жаром. Потом в продолжение всей моей жизни мысль о присутствии Бога, о Его могуществе не покидала меня и не переставала быть моим прибежищем. Невозможно, чтоб моряк, находясь в постоянном соприкосновении с бесконечностью, в соприкосновении и часто в борьбе со страшными силами природы, был лишен религиозного чувства.　

Я не замедлил познакомиться с испытаниями морской жизни. Я не говорю об этой болезни, столь же смешной, сколько и мучительной, причиняемой движениями корабля, и редко не нападающей на новичков, — привычка, а также и боязнь служить предметом насмешек для товарищей, заставили меня вскоре превозмочь ее, но вскоре, именно на второй день, мы выдержали бури. Старик океан без сомнения захотел немедленно освоить меня с капризами своего переменчивого характера, чтоб впоследствии избавить от нечаянностей. В несколько минут окутало нас туманное облако; ветер подул с яростью; поднялись чудовищные волны, смывавшие палубу и унесшие у нас три гребных судна, оставив нам одну только шлюпку. Уцепившись за ванты бизани, я с ужасом увидел, как плотник собирался рубить грот-мачту. Мы сменялись поочередно действовать помпами. Гонимый ветром, наклоненный на сторону беспрерывным напором волн, которые, не позволяя ему подняться, корабль наш поворотил назад; мы ежеминутно ожидали разбития об остров и подводные камни, которыми усеян Французский берег; мы считали себя погибшими.　

К счастью, шторм быль непродолжителен; мы снова могли поставить парус и направились к экватору, благоприятствуемые погодой. Через сто четыре дня, по выходе из Бордо, мы прибыли на остров Бурбон (теперь о. Соединения). Оттуда мы сделали две последовательные путины в Индию и посетили Пондишери и главные порты Коромандельского берега, после чего возвратились во Францию. Так как мы заходили на о. св. Елены, мне захотелось прибрести какое-нибудь воспоминание с могилы Наполеона — кусок камня и ветку знаменитой ивы. Я знал, что эти обломки будут драгоценным сокровищем для моего деда, доброго старика, делавшего все кампании при республике и империи, который в моем детстве так часто увлекал меня своими драматическими рассказами, и у которого, не смотря на время и изменившийся порядок вещей, душа была полна воспоминаниями о великом прошедшем.　

Предоставляю судить с каким биением сердца, после семнадцатимесячного плавания, я снова увидел берег Франции. С вершины мачты я первый увидел вожделенную страну, где ожидали меня родители. Я нашел их не в Бордо, но в Париже, куда они переселились. Я не в состоянии также описать радость возвращения, эти взаимный ласки, слезы, эти жгучиe перекрестные вопросы.　

В течете полугода я наслаждался жизнью в Париже, среди своего семейства, и в это же время возобновил прерванное свое учение. Но во всяком случае я не терял из вида своих замыслов и не упускал случая к их осуществлению. Однажды утром капитана Локой написал мне, что его арматоры вверили ему новый корабль "Диану", ибо "Виржини и Габриель" не в состоянии уже был идти в море, и что он отправлялся на Антильские острова.　

Я отвечал на его призыва и через шесть недель был в Гваделупе, где мы недолго оставались. Мое морское обучение было кончено, но я видел лишь в очень отдаленной перспективе место капитана, которое одно могло мне доставить желанные средства. Я решился отказаться, по крайней мере на некоторое время, от жизни моряка и устроиться в какой-нибудь колонии, где мне предстояло найти легче и в особенности скореe средство к достижение цели. Через три дня по возвращении в Бордо, не заехав даже в Париж повидаться с родителями, я попрощался с Локоем, который одобрил мое намерение, и сел на новый трехмачтовый корабль "Сирену", спущенный первый раз в море, под начальством капитана Одуарда и который отправлялся на остров Маврикия.　

Я уехал полный отваги, полный надежд. Я далеко не предвидел, какой длинный ряд годов, усеянный редкими успехами и многочисленными бедствиями, окончившейся неслыханной катастрофой, пройдет, прежде чем я увижу свое семейство и Францию. О, если б я знал, что в продолжении моего отсутствия смерть подкосит две младшие отрасли нашего дома, что я оставлю отца и мать стареть в одиночестве, в отчаянии — ибо, не получая от меня известий, они уже не надеялись видеться со мною и считали меня погибшим!.. Но благодаря Богу, который после стольких испытаний вывел меня, так сказать, из могилы, — я мог усладить своим присутствием последние дни родителей, и заботами и нежностью вознаградить их за двадцатилетие скорби и лишения.　

Первое, что узнал я по прибытии на остров Маврикия, было убеждение, что не должно верить в действительность рекомендательных писем. Не имея возможности ожидать результатов от рекомендаций, привезенных с собою, я начал сам хлопотать о месте. Я нашел его на одной отличной плантации, и когда в продолжении двух лет познакомился со всем, касающимся до образования тростника и выделки сахара, — я решился принять — хотя мне было только двадцать лет — место управляющего в подобном же заведении. На мне лежала тяжелая ответственность, и я не имел минуты свободного времени. Я должен был вставать в половине третьего утром, чтобы велеть зажигать огни на заводе, и не мог возвращаться к себе ранее девяти или десяти часов вечера, когда огни тушились. Мне необходимо было присмотреть за всем, быть в поле с жнецами, на заводе, присутствовать при укладке и отправке сахара, на пристани, в магазинах, при раздаче порций, на конюшне, на мельницах, одними словом, в ста различных местах, где должен был распоряжаться работами. Я до такой степени уставал в субботу вечером, что часто приказывал своему слуге индусу не будить меня на другой день даже к завтраку, имея больше всего нужду в спокойствии. Мне не раз случалось такими образом спать двадцать четыре часа кряду.

Несмотря на эти утомления и на некоторые затруднения с многими кули (рабочие индусы), людьми упрямыми и склонными к неповиновению, — однажды мне пришлось с одними схватиться в рукопашь, чтоб наказать его за дерзость, а в другой раз должен был защищаться против бунтовщиков — и оба раза оставался победителем, благодаря своему хладнокровию, — несмотря на эти неприятности, я был доволен своими положением, с удовольствием видел процветание дел в плантации и был в наилучших отношениях с хозяином — потомком благородного французского эмигрантского семейства, образованным и добрым человеком. Все шло отлично. Но в это время случились два события, из которых первое обескуражило меня в настоящем, а второе, блеснув передо мною обольстительным будущим, изменило мою жизнь и снова кинуло меня в неизвестность.

Бедственными событием была эпидемическая тифозная горячка, такая страшная, какой я никогда не видывал. Она распространялась с ужасающей быстротой и уничтожала население. Наша плантация подверглась чрезвычайному опустошению. В первое время мы теряли по десяти человек в сутки. Наконец болезнь уменьшилась, но я сам от изнеможения заболел окончательно. Долго еще по выздоровлении я чувствовал слабость духа и тела, и приписывал свое состояние нездоровому климату острова.　

Другое событие было совершенно другого характера и открывало мне блестящую перспективу. В это время (в 1852 г. я уже три года занимал должность управителя) важная новость разнеслась по свету — об открытии золота в Австралии. К нам на остров она пришла с кораблем, прибывшим из Сиднея. С тех пор Голубые горы, Офир, Виктория сделались предметом всех разговоров, целью всех честолюбивых стремлений. Только и было речи, что о громадных состояниях, сделанных в несколько дней; о самородках золота в пятьдесят, сто фунтов, найденных на поверхности земли или на незначительной глубине; о бедных людях, земледельцах, рабочих, матросах, которые в свою очередь вели вельможескую жизнь, рассыпая горстями золото, предаваясь безумным излишествам: один заказывал ножную ванну из шампанского, другой зажигал сигару банковым билетом, на который целое семейство могло бы прожить несколько месяцев. Всюду шли рассказы о беспрерывном наплыве человечества из всех стран земного шара в Австралию; о великолепных судах без хозяина в портах Сиднея и Мельборна, покинутых экипажем, офицерами, самими капитанами — так как все отправились на золотые копи. Правда, упоминалось также о горьком разочаровании, о неслыханных страданиях, чрезвычайных бедствиях, но это были только слабый тени на блестящей картине, ослеплявшей взоры.　

После некоторого колебания, я решился отказаться от места управляющая, покинуть остров Маврикия и, подобно другим, попытаться поискать счастья в Австралии. В 1853 году я сел на дрянное суденышко и через пятьдесят шесть дней прибыл в Порт-Филипп. Едва только я вступил на австралийскую почву, как почувствовал необходимость научиться прежде всего по-английски, и я два месяца изучал этот язык на пакетботе, ходящем между Сиднеем и Мельборном. Высадка моя в последнем городе не была удачна. Наш корабль, входя в этот порт вечером, во время густого тумана, попал на риф и, повалившись от сильного удара на бок, не мог уже приподняться. Суматоха была неописанная. Волны смывали нашу палубу и унесли двух человек, одного матроса и повара, которые утонули. Новые удары последовали один за другим, показалась течь в носовой части и корабль затонул. К счастью, глубина в этом месте была небольшая. Часть грот-мачты с марсом оставалась на поверхности воды; мы взобрались туда и, там уцепившись, провели всю ночь. Эти несколько часов показались нам столетиями; мы с неописанным страхом смотрели на громадные волны, боясь каждую минуту, что какая нибудь из них более огромная вырвет нас из последнего убежища. Наконец рассвело, один пароход заметил нас, снял на лодку и высадил в Мельборн. Через день я уже отправился в рудники.

Взобравшись на мачту и там уцепившись, провели мы всю ночь.

Я провел одиннадцать лет в Австралии, три года на золотых приисках в провинции Виктории, и восемь на приисках Нового Южного Уэльса, преимущественно на берегу реки Турано и его притоков. Я не могу жаловаться, чтоб судьба обидела меня сравнительно с большинством рудокопов; я добыл достаточно золота не только для покрытия издержек, но мог и отложить кое-что. Но во всяком случае цель моя не была достигнута: я не хотел возвратиться домой иначе как с хорошими средствами, чтоб прожить безбедно с моим семейством. Иногда я терял бодрость, но каждый раз, когда я приходил в отчаяние, более счастливая находка или открытые жилы, обещавшие сокровища, возвращали мне надежду и побуждали к настойчивости. Может быть я был слишком честолюбив, а может быть уступал в мудрости одному ирландскому матросу, который в продолжение всего моего пребывания в рудниках Виктории был мне преданным товарищем и верным другом. У честного Мак-Люра была одна только цель — собрать достаточную сумму денег для возвращения в отечество, для покупки небольшой фермы и для обзаведения семейством. Во время наших отдыхов под палаткою, когда мы жарили себе бараньи котлеты или покуривали трубки, он рисовал мне картину своего будущего счастья. Зимний вечер. Он сидит у камина между старухою матерью и женою и, попивая маленькими глотками грог, рассказывает свои приключения детям, который ползут к нему на колени. И мечты моего доброго Мак-Люра осуществились. Через несколько лет потом — я уже был тогда в долинах Голубых гор — он написал ко мне письмо из Ирландии, в котором уведомлял, что у него была желанная маленькая ферма, что мать его мирно доживала век у него под кровлей, что он нашел добрую жену, что в стакане грога не имел недостатка, и имел все данные надеяться, что и дети явятся со временем. Он был счастлив, скромность его вознаградилась.　

Об этом долгом периоде моей жизни воспоминания толпятся у меня в голове; они наполнили бы целый том (может быть со временем и издам этот том); теперь же я ограничусь тремя происшествиями, когда я чуть не погиб, и которые дадут понятие о всевозможных опасностях, которым подвергаются искатели золота.　

Первые относятся к моему вступлению на поприще рудокопа. Я поселился с Мак-Люром на прииске Форест-Крик, у подошвы горы Александра, в обширной долине, которая была наполнена небольшими белыми палатками и изрыта ямами, в которых работали около пятидесяти тысяч рудокопов. Однажды, после усиленной работы заступом и после промывки земли, не имея ни чаю, ни отварной воды, я имел неосторожность напиться из мутного ручья. В тот же момент меня схватила холера. Перенося жесточайшие мучения и думая, что решительное лекарство или спасет меня или ускорит смерть, я выпил большой стакан водки, насыпав в него ложечку перцу… Я выздоровел.　

Через несколько времени мы с Мак-Люром подверглись несчастью, которое для нас было хуже потери жизни: мы рисковали ослепнуть. Когда мы промывали золотоносную землю, рои мух, необыкновенно злобных и упорных, не переставали кусать нам лицо, в особенности глаза, и мы не могли утерпеть, чтоб не прогонять их руками, выпачканными грязью. Грязь эта, проникнув нам в глаза, причинила такое воспаление, что мы не могли их раскрыть. Поэтому нам пришлось день и ночь лежать в постели в полнейшем бездействии. Не могу выразить физических и моральных страданий, перенесенных мною в течение девяти дней, в которые был я лишен зрения. Я думал, что ослепну навсегда, ибо это несчастье не редкость между рудокопами; я видел себя предоставленным самому себе, неспособным добывать кусок хлеба, затерянным в этой полудикой обширной стране, где более чем где-нибудь человек должен пользоваться своими силами. Я желал смерти и призывал ее. Отчаяние мое было так сильно, что в один момент я подумал о самоубийстве и искал револьвер, который обыкновенно лежал у меня под подушкой.　

Если б Мак-Люр, испугавшись моего безумного отчаяния, не припрятал пистолет, я конечно застрелился бы… Благодарю Бога, что через внимательную заботливость друга, он избавил меня от несчастья явиться перед ним, совершив такое преступление.　

Третий случай — и я удивляюсь, как я не погиб тогда — произошел в конце моего пребывания в Австралии. Я занимался эксплуатацией Пальмерс-Окей-Крика, одного из притоков реки Турона. Однажды, когда мои рабочие вышли обедать, и я распологал последовать их примеру, мне пришла мысль пройти в углубление, которое я велел прорыть в склоне горы, чтоб убедиться, нужно ли укрепить внутренность новыми подпорками. Не успел я войти, как часть свода обрушилась на меня. Я был опрокинут и погребен под массой обломков. Я кричал, но тщетно, ибо мои люди были очень далеко и не могли меня слышать. Я уже полагал, что мне суждено было умереть, и задыхался полураздавленный. К счастью, обрушившаяся земля была мягкая и рыхлая; начав двигаться, я почувствовал, что она уступала; я удвоил усилия и мало-помалу успел освободиться и выйти из своей могилы. Я пополз к товарищами, едва держась полумертвый. Кости у меня были целы, но вероятно, вследствие сильного давления у меня что-нибудь повредилось внутри, ибо я проболел очень долго. Я должен был возвратиться в Сидней, где выздоровел только после восьмимесячного лечения.　

Таковы рассказанные в нескольких словах различные обстоятельства, мною перенесенные перед ужасным событием, которое составляет последней эпизод моей скитальческой жизни, и подробный рассказ о котором служит предметом этой книги.