Крушение шхуны "Графтон"

ГЛАВА IX

Невольная жестокость. — Наша мебель. — Учреждение законов. — Вечерние занятия. — Игры.

Понедельник, 8-го. Целое утро мы рубили деревья в лесу и переносили на холм бревна, необходимые для постройки пола в нашей хижине. В полдень пошел проливной дождь и продолжался до самого вечера. С тех пор, как крыша окончена, мы и в дождь можем продолжать работу, и поэтому остальную часть дня отесывали бревна, клали их на землю и приколачивали на них доски, взятые с "Графтона". К восьми часам вечера дождь перестал, погода разгулялась и не переменялась до следующего утра.　

Вторник, 9-го. Небо пасмурно, тучи ползут по горам и обвивают их с верхушек до самого основания. Опять пошел дождь, мелкий, продолжительный и пронизывающий. Мухи пользуются этим временем, чтобы везде положить яички. Хижина наполнена мухами; это такое несносное жужжание, что мы зажигаем большой огонь на нашем очаге, чтобы хоть дымом прогнать их. Дождь превращается в ливень, который продолжается до вечера четверга. Выйти из дому невозможно.　

Пятница, 12-го. Ветер разогнал тучи. Пока Мусграв помогает мне сколачивать дверь хижины, а Гарри готовить кушанье в нашей палатке, Алик и Джорж копают канаву вокруг хижины, чтобы предохранить ее от дождевой воды. Так как эта канава может ослабить основание нашей хижины, то мы снаружи, у четырех углов и у дверей поставили в роде контрфорсов наклонные устои; и нижние концы их укрепили на толстые бревна, положенные в торф подле хижины.　

Несмотря на эти контрфорсы, хижина наша не походила на крепость, а напротив имела больше, чем когда-нибудь, вид обыкновенной хижины; но зато могла выдержать бурю, и была хорошим и теплым жилищем. А это было главное.　

Суббота, 13-го. После полудня мы отправились в залив, поднимаясь вдоль северного берега до одного островка, который нам давно хотелось осмотреть поближе; но нам это долго не удавалось вследствие дурной погоды, которая позволяла только изредка спускать нашу лодку. Товарищи взяли с собою дубины, а я перекинули ружье на перевязи. Вскоре мы увидали маленький, хорошенький залив, почти четырехугольный; вход в него немного шире, чем основание. В два угла залива впадают быстрые речки. В устьях речек мы заметили диких уток; они были гораздо пугливее остальных птиц острова. Мы решили, что у них должно быть есть здесь враги, и думали, что это никто иной, как мopcкие львы; через несколько минут мы разубедились в этом, когда увидели, что тюлени спокойно плавают между утками, не трогая их; но лишь только мы подъезжали к ним, они тотчас же улетали.　

Мы спрятались в лес, надеясь, что утки вернутся на берег, и не ошиблись. Через несколько минут они вернулись, крякая и копаясь в грязи, отыскивая насекомых в устье ручья. Я осторожно подошел к ним, выстрелил и убил трех уток, но они были так малы, что не стоило на них тратить пороха. Я решился употреблять его на более полезную для нас дичь.　

Мы перешли через ручей и вышли на чудесный песчаный берег, покрытый гравием; такой берег мы в первый раз нашли на Аукландских островах. По случаю отлива, вода в ручье доходила нам только до колен, и потому мы могли легко перейти в брод через него. Морской берег, усыпанный гравием, тянется от одного угла залива до другого, и имеет около двухсот метров в длину.　

Мы можем пройти несколько сот шагов по ровной и гладкой почве. Со дня нашего кораблекрушения, когда мы отправлялись куда-нибудь, то нам приходилось всегда всходить на горы, спускаться с них, ползти по земле, взбираться на груды деревьев или цепляться за скалы. Тут же мы спокойно можем ходить. Я не могу вам передать, с каким удовольствием мы ходили ровным и твердыми шагом по этому берегу. Как дорого ценишь все, чем не можешь пользоваться каждую минуту!　

Вот мы подошли к концу песчаного берега, вдруг из воды выскакивает огромный морской лев; он со страшным ревом бросается на нас. Мы разбегаемся в разные стороны; животное останавливается в нерешительности, не зная на кого броситься. Джорж ближе всех к тюленю; он подбегает к зверю, в ту минуту, как он обернулся в мою сторону. Животное удивляется смелости нашего товарища и хочет броситься на него. Но в эту минуту Джорж ударяет его своей дубиной по переносице, между глазами. Ошеломленный лев падает, но еще жив и несколько минут бьет его своими плавниками, наконец лежит неподвижно: он убит.　

Животное, удивленное, хотело броситься на него.

Для того, чтобы убить тюленя, не надобно ударить сильно, следует попасть только по самому чувствительному месту, а именно по переносице, как это ловко сделал Джорж.　

Нас очень удивляло сперва, что у этих ластоногих очень много крови, и к тому же горячей крови, хотя это слишком уже известная вещь для всех натуралистов, но мы ее не знали. Когда мы стали выпускать кровь из тюленя, то из раны полился целый поток, который заструился по гравию и окрасил воду залива на довольно большом пространстве.　

Только что мы покончили с тюленем, как из воды вышли три самки с пронзительным ревом; им тотчас же отвечал слабый лай из леса. Мы оставили старого тюленя и пошли в лес на крики молодых; вскоре мы увидели трех маленьких, которые сидели под склонившимся толстым стволом дерева. Один из них вышел вперед и громко кричал, отвечая на зов самок; два других трусливее, — выглядывали из-за него. Лишь только они увидели нас, как быстро спрятались под деревом, потом, как бы инстинктом понимая, что мы их враги, выскочили, и поползли, как могли скорее. Несмотря на то, что они ползли быстро, мы вскоре их догнали, потому что здесь лес был реже и не затруднил наших движений. Они видели, что не могут уйти от нас, остановились у корней дерева и, догадываясь о нашем намерении, смотрели на нас глазами, полными слез, которые как бы молили нас о пощаде. Я никогда не забуду жалостных мордочек этих бедных животных. Мы были тронуты и долго не решались их убить, но необходимость заставила нас решиться. Не без отвращения и не без угрызения совести, мы совершили это избиение несчастных.　

Так как мы не могли унести с собою трех молодых и старого тюленя, к тому же от старшего был удушающий запах, то мы взяли только молодых. В продолжение нескольких дней они составляли нашу единственную пищу.　

Понедельник, 22-го. Ветер северо-восточный. Вчера у нас была буря с необыкновенно сильным шквалом. Сегодня погода пасмурная, тучи не так быстро несутся по небу; несколько раз шел ливень с мелким градом.　

В последний раз, как Мусграв, Алик и Джорж ходили на "Графтон" за досками, они принесли четырехугольный ящик; он стоял в каюте подле перегородки, которая отделяла ее от трюма, внизу подле лестницы, ведущей в люк. Ящик был окован жестью и разделен на два отделения; в нем мы прежде держали муку и сухари, чтобы их не съели крысы, находившиеся на корабле. Две крышки на петлях, прикрепленные к внутренней перегородке были немного больше ящика и выступали над его боками; мы крышку покрыли клеенкой, и таким образом сделали отличный стол.　

Мы поставили его к северной стороне хижины под одним из маленьких окошечек; для Мусграва и меня он служил шкапом. Над ним мы повесили хронометр, инструменты для мореплавания и библиотеку. Это название покажется, может быть, слишком громким, потому что у нас было всего четыре книги, один экземпляр Священного Писания, Потерянный рай Мильтона и один, или два английских романа, в которых недоставало нескольких листов. Два журнала, в которые мы вносили ежедневные происшествия, поставили рядом с книгами. Маленькое зеркало в рамке из красного дерева повесили на стену подле окна.　

По обе стороны шкафа, в двух углах хижины, Мусграв и я поставили кровати; его кровать стояла подле двери, моя — подле печки. Надо сказать, что кровати были очень грубой работы; это было ни что иное, как длинные ящики на четырех толстых ножках, воздух мог свободно проходить под ними. Эти ящики были наполнены до половины сухим мхом, который мы постоянно переменяли. Хотя мох не мог сравниться с перьями или волосом, но все таки был мягче досок, на которых мы спали в палатке.　

Алик, Джорж и Гарри поставили свои кровати на другом конце комнаты, вдоль стен.　

Посереди хижины стоял стол, сделанный также, как и дверь, из самых гладких и крепких досок; стол был в шесть футов длины и три ширины. Две скамейки, также сколоченные из досок, стояли вдоль длинных сторон стола.　

У стены, подле двери, в ногах постели Алика мы поставили другой стол поменьше, для стряпни. На двух полках, повешенных над кухонным столом, стояла наша посуда (я так называю все хозяйственные принадлежности, которые мы взяли с "Графтона" и наши лампы, когда они не были в употреблении. Эти лампы были очень простой работы, мы их сделали из старых жестяных ящиков от консервов; светильнями служили парусные нитки, сплетенные вместе, маслом — тюлений жир.　

Для того, чтобы не загромождать нашу хижину, мы сколотили три небольшие треугольные полати в углах хижины и сложили на них остатки парусов и снастей "Графтона".

Вот еще одна необходимая подробность, которую я чуть было не забыл внести в мой журнал. Еще до того времени, пока наша провизия не истощилась, я отложил в мешок несколько фунтов муки. Горсть муки, смешанная с горчичной мукой, составляла нашу аптеку. Я привесил этот мешок к стропилам над моей кроватью.　

Вся эта мелкая работа внутри хижины была окончена поутру в субботу, 6-го марта. Остальную часть мы употребили на то, чтобы снять палатку и перенести в хижину наши драгоценности. Потом, в новом жилище развели огонь и залегли спать на своих новых постелях.　

Но недостаточно было устроить нашу жизнь материально, надо было обратить внимание и на ее нравственную сторону. Со дня кораблекрушения мы жили дружно, как родные братья. Но несмотря на это, случалось, что кто-нибудь из нас вспылит и скажет жесткое слово другому, и такими образом вызовет грубый и резкий ответ. Ссора же между нами будет иметь самые печальные последствия. Мы так нуждаемся друг в друге. Постройка хижины нам это слишком ясно доказала! Мы были сильны только вместе, и ссора будет нашим общими несчастьем. Но человеки так слаб, что несмотря на ум, заботу о своей выгоде и своем достоинстве, эти причины недостаточны, чтобы сдерживать его характер. Надо непременно, чтобы какой-нибудь нравственный закон поддерживал силу его воли.

Я думал об этом почти целую ночь. На следующее утро я сообщил товарищам проект об установлении законного порядка в нашем обществе. Я предложил выбрать кого-нибудь из нас главой общества, но с тем условием, чтобы он не был хозяином, а чем-то в роде отца семейства, или вернее, старшего брата.　

Обязанности этого начальника состояли:　

1) Поддерживать порядок и дружбу между нами.　

2) Своими советами удалять всякую попытку к спору, который могла бы окончиться ссорой.　

3) Ежели во время отсутствия начальника произойдут между нами недоразумения, то обе стороны должны рассказать об этом начальнику по возвращении его, а он разберет дело вместе с теми, кто не участвовал в ссоре и сделает выговор виновному. Ежели же виновный не сознается в своей неправоте, то его исключают из общества и отправят жить в другую часть острова на более или менее долгий срок, смотря по важности проступка.　

4) Начальник будет распоряжаться охотой, также как и другими работами; он будет назначать, что кому делать, но сам в тоже время должен непременно работать.　

5) В важных случаях он не может на что-нибудь решиться без согласия всех или большинства.　

Этот проект был всеми одобрен и принят. Товарищи чувствовали также, как и я, необходимость организовать наше маленькое общество, и потому охотно приняли проект. К нему прибавили следующую статью.　

6) Общество имеет право переменить начальника, ежели он будет злоупотреблять своею властью, или будет пользоваться ею для личных выгод.　

Это было необходимо, потому что каждый человек, избранный равными себе в начальники, мало-помалу делается деспотом; этот параграф был тем более применим к нашему обществу, что президент нашей республики не имел армии, которая бы поддержала его честолюбивые замыслы. Надо признаться, что во все время, пока мы жили вместе, не пришлось употребить его в дело.　

Мы написали правила на белых листках Библии Мусграва.　

Каждое утро мы должны были их читать перед молитвой. Потом все мы, положив руку на святую книгу, поклялись исполнять в точности постановленные нами правила. Для нас это не было простой формальностью. В этом добровольном обязательстве было что-то торжественное.　

Оставалось выбрать начальника. Я предложил старшего из нас — Мусграва; все подтвердили мой выбор.　

С этой минуты он за столом занимал первое место и был избавлен от стряпни. Алик, Джорж, Гарри и я взялись за это дело; мы должны были поочередно варить кушанье. Каждый был поваром в продолжении недели.　

Я захотел показать пример подчинения нашим новым правилам, и просил, чтобы мне позволили тотчас же заняться хозяйством. Товарищи ушли на охоту; Мусграв взял ружье; остальные дубины и ножи. Мы только что позавтракали, и я принялся мыть посуду.

Я это делал серьезно и внимательно, вполне проникнутый важностью моего занятия. Это покажется смешным, однако ж это было так. Может быть это поймут, когда я напомню, что у нас было всего пять фаянсовых тарелок, из которых одна была треснута.

На ней обыкновенно ел тот, кто бывал поваром. Потеря одной из тарелок была бы для нас всех, и особенно для того, кто бы разбил ее, ужасным лишением. Я думаю, ни с одним драгоценным севрским или саксонским сервизом не обращались так бережно. Я чувствую удовольствие и почти гордость при воспоминании, что четыре человека поочередно мыли посуду по три раза в день в продолжении девятнадцати месяцев с половиной и ничего не разбили.

Остальная часть нашей хозяйственной посуды не была такой ломкой. Она состояла из нескольких железных ложек и вилок, трех железных котлов, в числе которых я считаю большой котел, нескольких чашек из эмалированного железа, сковороды и чайника. Конечно, у нас не было скатерти, но благодаря мылу и воде, стол бывал необыкновенно чист.

Когда в хижине все было прибрано, то я отправился на рыбную ловлю, чтобы прибавить кушанье к нашему обеду; мне так хотелось, чтобы товарищи были довольны своим новыми поваром. В моем сундуке я нашел пять или шесть лес с заржавленными крючками и удочку, которую я иногда употреблял в Сиднее; я взял с собой удочку, лесы, мешок, и отправился к небольшому мысу, на который я потом часто ходил ловить рыбу. Товарищи прозвали его по этому случаю мысом Райналя.

Место было хорошее, также как и время года, и я поймал несколько рыб; по большей части это была треска, которая пряталась от тюленей под выступом скалы, и набрал несколько сот ракушек.

Я поймал несколько рыб.

Охотники были в восторге от рыбы. В этот раз никто и не попробовали тюленьего мяса. Жареная рыба и вареные ракушки всем очень понравились.

Вечером Мусграв предложили как-нибудь назвать нашу хижину. Прибрали пять названий; каждый доказывал, что его — лучшее. Чтобы положить конец спорам, я предложили написать все имена на бумажках, свернуть их, положить в шляпу и вынуть одно. Это было тотчас же исполнено и Джорж, младший из нас, вынул одно наудачу и развернул; на бумажке стояло: Эпигуайт, это название написал Мусграв. Оно на северо-американском языке краснокожих означало: подле берега, или скорее, подле большой воды. С этих пор я буду называть Эпигуайтом наш дом, и даже холм, на котором он стоит.

В этот вечер у нас было много нововведений. Предвидя, что нам придется просиживать длинные зимние вечера (время года, когда дни очень коротки на Аукландских островах, и когда холод не позволяете выходить из комнаты), мы придумали полезно проводить время. Даже летом мы должны были зажигать очень рано наши лампы, потому что дверь постоянно затворяли, чтобы в хижину не налетали мухи, а маленькие окошки пропускали очень мало света. Когда мы окончили починку платья и внутреннюю отделку в хижине, у нас осталось очень много свободного времени. Мне пришло на мысль устроить вечерние занятия. Гарри и Алик не умели ни читать, ни писать, мы их стали учить. В свою очередь, они учили нас своим родным языкам. Джорж, который получил первоначальное образование, занимался под нашим руководством математикой. Я давал уроки французского языка. Все с такой радостью приняли мое предложение, что хотели тотчас же исполнить его. С этого же вечера мы поочередно бывали и учителями, и учениками друга друга. Эти новые отношения нас еще более сблизили, постоянно то унижая, то возвышая друг перед другом, они поставили нас на один уровень и установили полное равенство между нами.

Мы хотели соединить с полезным приятное; нам можно было позволить себе развлечение, и мы в следующие вечера сделали несколько игр.　

Из куска доски, очень ловко просверленной, и маленьких обточенных палочек, Мусграв создал игру — solitaire. На другом куске доски — побольше, я нарисовал шахматную доску; одни четырехугольники раскрасил белой, а другие черной краской.　

Вместо красок я употребил известь и сажу, распущенную в тюленьем жире. Я вырезал перочинным ножом шашки из двух тонких реек; одна была красная рейка, другая белая.　

Мой перочинный ножик! Позвольте мне сказать о нем несколько слов! Он столько услуг оказал мне! Он служил мне в то время, как я был рудокопом; он был со мной в Австралии. Теперь я его нашел в одном из углов моего сундука, где он лежал заброшенный после нашего отплытия из Сиднея. Слава Богу, что ржавчина, покрывшая его, не успела испортить лезвия, потому что с тех пор, как я нашел его, он постоянно был в работе, и какой еще! В этом ножике есть маленькая пила. Ей мы отпиливали доски для хижины, для постелей и для другой мебели, и не сломали ни одного зубца. Мало ли еще для чего служил мой ножик! Он был и серпом, и ножницами, и шилом, и резаком, и Бог знает еще чем! Он все резал и распиливал и оказался крепче всего, до чего ни дотрагивался; он остался цел и невредим. Как хорошо был сделан и закален этот крошечный кусочек стали!

Теперь он отдыхает, как всякий хороший старый слуга. Он лежит в ящике моего бюро, подле различных воспоминаний моих путешествий. Иногда я смотрю на него; мне приятно держать его в руках, открывать и закрывать лезвие ножа… Я не променял бы его ни на что на свете!