Крушение шхуны "Графтон"

ГЛАВА XXI

Беспокойство и голод. — Земля. — Приезд в гавань Адвентюр. — Переезд в Инверкагиль.

Около одиннадцати часов утра мы были между двумя выступами, которые образуют вход в гавань Карнлей. Не успели мы выйти из залива, как подул холодный, пронзительный ветер. Сильно надулись наши паруса, и мы точно чайка понеслись по огромным волнам Тихого океана.　

Мы летели вдоль берега, дошли к трем часам до северной части группы и благополучно миновали линию подводных камней, место очень опасное. Рассчитывая, что ветер на этом море все больше дует на восток, мы держали на с. с. з., хотя Новая Зеландия приходилась как раз на севере от нашего острова.　

Мы шли по шести узлов в час. Ветер дул ровный и ход наш был очень хорош; мы отлично знали, что в эту пору года ветер может каждую минуту усилиться, но все надеялись, что успеем дойти до места раньше, чем подымется буря. Нам приходилось проехать около трехсот миль (сто лье); по нашим расчетам, при хорошем ветре мы должны были идти пятьдесят, а самое уже большее шестьдесят часов.　

Маленькая, хрупкая лодочка наша пока отлично выносила опасное путешествие: мы назвали ее Несокрушимой, и она оправдывала свое название. Правда, по пазам досок она текла немного больше, чем следовало, и потому один из нас почти постоянно должен был насосом откачивать воду; но зато другие качества подавали нам большие надежды. Один из нас качал воду, другой правил рулем, а третий перекладывал и управлял парусами.　

К несчастью, к вечеру погода испортилась, ветер все усиливался и вскоре превратился в бурю. Море покрылось огромными страшными волнами. Они подымали нас на свои высокие гребни и кидали потом в черную движущуюся пропасть. Мы вперед не двигались, а нас только поднимало и опускало. Хотя все мы были моряки, однако от этой сильной непрерывной качки мы почувствовали приближение морской болезни, этой невыносимой болезни, которая томит все существо и окончательно отнимает силу. Нечего было и думать о еде; чтобы облегчить себя, мы выпили немного воды.　

Наступила ночь. Порывы ветра становились все сильнее и сильнее, шел ливень с градом и снегом.

Нам пришлось еще убавить парусов, хотя мы уже взяли два рифа.　

Следующий день был не лучше того. Несмотря на качку, после тридцати часов голода мы захотели есть. К несчастью, зажаренные несколько дней перед тем куски тюленя подмокли в холщовых мешках и так испортились от соленой воды, что при всем голоде было невозможно съесть кусочка, и пришлось весь запас выкинуть в море.　

К шести часам ветер до того усилился и море стало так опасно, что нечего было думать продолжать идти форде-виндом. Волны, точно гигантские чудовища, с оглушительным шумом прыгали вокруг лодки и обдавали нас фосфорической пеной. Пришлось поставить лодку носом к ветру так, чтоб паруса не надувались, а разъяренные волны били в окованный железом нос. Мы этим только и спаслись, иначе наша лодка разбилась бы о волны.　

С полчаса кидало нас так из стороны в сторону, вдруг подле нас точно выросла ужасная грозная волна; вот она запенилась, заклубилась, с ревом кинулась на лодку, завертела и перевернула нас несколько раз. Сквозь рев волн послышался пронзительный отчаянный крик трех несчастных. Нам казалось, что пришла наша последняя минута. И действительно, мы погибли бы, если б себя не привязали холщовыми передниками.　

Волна с ревом кинулась на лодку и перевернула ее.

Вихрь пронесся, волна, как молния промчалась мимо и лодка наша от не сдвинувшегося с места балласта опять встала, как следует. Все мы чуть не задохнулись, но вдохнув опять свежий воздух, мало-помалу пришли в себя.　

21 числа все та же непогода, все та же буря. Между двумя порывами сильных шквалов нам кое-как удалось натянуть паруса; мы немного двинулись вперед. Ночь была опять ужасная; между десятью и одиннадцатью часами опять набежал ураган и опять нас подхватила волна, кружила и переворачивала лодку; в эту ночь это повторилось два раза в каких-нибудь полчаса.　

На четвертый день еще не окончились наши страдания. С нами не случилось ничего нового, но наше положение становилось все ужаснее. Платье насквозь промокало несколько раз и от соленой воды заскорузло. Жесткие складки резали нам тело, кроме того, мы страшно прозябли, устали и изнемогали от голода. Мы пили только воду и тем обманывали голод. Самое же большое наказание было то, что мы с тревожным ожиданием смотрели на северный горизонт, и все напрасно; сколько мы ни надеялись вдали увидеть признаки земли, перед нами расстилалось необозримое пространство бушующих, пенящихся волн.　

Несмотря на все несчастья, я продолжал вести свой дневник. Я взял с собой несколько листов бумаги, сложенных в самый маленький формат и кусочек карандаша. Я писал свои заметки о состоянии погоды и обозначал направление, которое удавалось проплыть днем, в те редкие минуты, когда переставал дождь. Ночью я для этого зажигал лампу в трюме, но ее свет при ветре был не верен и, к тому же, ее беспрестанно задувало.　

На пятый день, утром, вдали показалась черная полоска земли. Островок Стюарт, самый крошечный и самый южный из всего архипелага Новой Зеландии, был перед нами всего на несколько миль. Мы до того устали и упали духом, что, увидя землю, обрадовались, но радость эта пробежала, точно молния, и тотчас исчезла. Ветер совсем стих, мы не двигались вперед, и разбушевавшееся море не унималось и кидало нас из стороны в сторону без всякого направления. Конечно, у нас были весла, но к чему они служили, ни у кого из нас не хватало силы грести. Мы с ужасом видели, что нас относит в открытое море, и что мы готовы погибнуть каждую минуту и это тогда, когда мы уже так близки к спасению.

На наше счастье, к вечеру подул легкий ветер с юга. Не теряя ни минуты, мы распустили паруса и подошли к острову, но в темноте не было возможности пристать к берегу, и нам пришлось еще одну ночь, пятую, провести на море.　

Утром мы употребляли всевозможные старания и хитрости, чтобы парус натянулся и хоть сколько-нибудь двинуться вперед, и вот в одиннадцать часов утра мы вошли в Гавань Адвентюр (Port Adventure). Эго было 24 июля 1865 г.　

Сначала кругом себя мы ничего не видели, кроме пустынных берегов, нигде никакого признака человеческого жилья. Волны входили в гавань и, набежав на берег, с шумом возвращались назад; пришлось лавировать. Мы подвигались очень медленно, и то с большими затруднениями; руки у нас до того вспухли и растрескались от холода и морской воды, что мы с трудом и со страшной острой болью притягивали и перекидывали парусные веревки. К тому же мы слишком истощились, чтоб продолжать лавирование. Еще несколько часов, и нам оставалось только лечь на палубу лодки и умирать.　

Наконец, обогнув один мыс, мы увидели маленькую бухточку, а на берегу ее сады и ряд хижин. При виде их, несмотря на всю нашу слабость, мы вскрикнули от радости.　

Действительно, перед нами лежала чудесная картина, идеал тихой сельской жизни. На берегу гулял европеец и по временам гладил подле идущего громадного прелестного ньюфаундленда. На пороге одного из домиков живописно расположилась и разговаривала, размахивая руками, группа маори — новозеландских туземцев. Несколько чернокожих женщин растягивали по загородке мокрую рыболовную сеть; подле них играли и бегали дети.　

Когда мы, не сводя глаз, смотрели на эту прелестную картину, собака заметила нас и залаяла. Европеец повернул голову в нашу сторону; по его жесту мы догадались, что он удивлялся при виде нашей лодки и нас, скорее похожих на призраки, чем на живых людей. Он подбежал к тому месту, куда мы направлялись, толпа женщин, мужчин и детей бросились вслед за ним.　

Еще несколько минут, и мы пристали. Нашу лодку окружили. Лихорадочная энергия, которая поддерживала нас во время отчаянной борьбы с морем, покинула нас. Алик лишился чувств. У Мусграва и у меня едва хватало силы шепотом отвечать на расспросы.　

Нам помогли выйти из лодки, нас поддерживали, мы не в силах были стоять на ногах. Вот нас вводят в дом европейца, он стоит всего в нескольких шагах от берега. Мы идем молча, но, что касается до меня, то мое сердце полно несказанной радости и бесконечной благодарности.　

Мы пришли, проходим маленький, хорошенький садик, в середине которого стоит дом нашего хозяина. За ним видно большое загороженное место; в нем по загородке посажены фруктовые деревья, а в середине — разные овощи и, преимущественно, картофель. Все здесь дышит спокойствием, довольством, счастьем. Один только вид отрадного уголка нас ободряет и веселит.　

Я никогда в жизни не забуду того радушного приема, который мы встретили в доме Кросса. Пока жена его с сочувствием поспешно приготовляла нам горячую ванну, он расспросил нас о наших похождениях и в нескольких словах рассказал свою историю. Англичанин по происхождению, моряк по роду занятий, он один из белых живет в Порт-Адвентюре. Он женился на хорошенькой, милой девушке туземного племени, и у них уже трое прелестных детей. Женившись, он бросил плавание и навсегда поселился в этом местечке, где живет очень счастливо. Он обрабатывал свои поля, сам сеял и жал. Соседи его, маори, когда были свободны, помогали ему охотно и за то взамен получали порох, ром, табак и другие подобные вещи. Остальное время года, так как времени свободного оставалось много, он ловил рыбу. У него был отличный маленький куттер в пятнадцать или шестнадцать тонн; он назвал его Flying-Scud, в нем то он ездил на ловлю устриц и рыбы, которой было бездна у берегов острова Стюарта. Рыбу, устрицы и еще другие произведения этого местечка он возил за сорок миль от Порта Адвентюра в Инверкаргиль. Городок этот лежит на южной оконечности среднего островка, в группе Новой Зеландии, как раз на другой стороне пролива Фавó (Faveau).　

После ванны мы с особенным наслаждением надели чистое тонкое белье и платье хозяина вместо наших грубых, заскорузлых от морской кристаллизовавшейся соли, изодранных лохмотьев. В это время жена Кросса приготовляла нам обед; один только вкусный запах его пробуждал в нас огромный аппетит. Через несколько минут мы сидели за столом, на котором стояли шипящие свиные котлеты, наскоро приготовленные в печи, огромное блюдо рыбы, целая пирамида дымящегося картофеля, который местами надтреснул и из-за кожицы которого виднелась желтоватая, рассыпчатая серединка, и, наконец, хлеб, еще совсем горячий, только что вынутый из печи. С какою жадностью смотрели мы на все это! Мне казалось, что я один все съем. Как же я ошибался. Наши желудки до того ослабели от долгого голода, что, несмотря на все приглашения и упрашивания хозяйки, мы съели несколько кусочков и уже совсем были сыты. Только что мы поели, как заснули тяжелым, глубоким сном.　

Я проспал целых двадцать четыре часа. И вот проснулся. Где я? Сквозь приятную дремоту мне казалось, что меня качает на волнах. Я открыл глаза, посмотрел кругом, вижу: мы в какой-то каюте; мне показалось, что все это я вижу во сне. Товарищи мои все еще спали; они лежали рядом со мной и на тюфяках. Как видно, все это не сон, и я не сплю.　

Стараясь собрать мысли и припомнить все хорошенько, я встал, и пока искал выход из каюты, друзья мои тоже проснулись. Удивленные не меньше меня, они оделись и пошли вместе со мной на палубу. Здесь мы все узнали.　

Мы находились на Flying-Scud, который шел на всех парусах и в это время входил в пролив Фавó. Несокрушимая шла на буксире за куттером. Молодой маори правил рулем, а сам Кросс ходил взад и вперед по палубе маленького судна.　

Как только он нас увидел, тотчас подошел и спросил о нашем здоровье. Я ему признался откровенно, что я здоров, но ужасно голоден, и что, несмотря на все мое любопытство, я хотел бы удовлетворить сначала голод, а потом уже узнать, куда мы идем. 　

"Я это предвидел, — отвечал он мне, улыбаясь, — пойдемте." Он провел нас в каюту и поставил на стол большой запас провизии, приготовленный его женой для нас.　

Мы на этот раз ели уже гораздо больше, и когда окончили, то вернулись к хозяину на палубу. 　

"Теперь, — сказал он, — я вам расскажу, каким образом вы здесь, что, думаю я, вас очень удивило. Я считал своей обязанностью отвезти вас в Инверкаргиль, где вы можете найти всевозможные медицинские пособия, которых решительно невозможно достать в Порте-Адвентюре. Там же вы можете найти средства для освобождения двух ваших товарищей, оставшихся на Аукланде. К тому же я сам должен был отправиться в этот город, где меня дела задержат несколько дней; если б не это, то я не торопился бы выйти в море. Я сначала хотел дождаться, когда вы проснетесь и посоветоваться с вами, но нам нужно было очень рано выбраться из дома, чтобы прибыть в устье Нью-Ривера во время прилива, иначе мы сядем на песчаную мель, которую нам необходимо перейти. Я вас сонных, с помощью нескольких туземцев перенес на мой куттер, и как видите, это вовсе не потревожило вашего сна, который делает вам вполне честь. Надеюсь, что вы мне простите мою бесцеремонность, но поверьте, это я сделал из желания показать вам свое внимание.　

Мы от души благодарили этого чудесного человека; он нас принял слишком радушно, чтоб нам могла придти мысль, что он хочет от нас поскорее отделаться. К тому же это как раз соответствовало нашим желаниям.　

Куттер уже прошел пролив Фаво и готовился войти в Нью-Ривер. При входе в него была видна сильная рябь, как от прибоя, что означает подводную мель или рифы. Несмотря на то, что время прилива уже давно прошло, Кросс предпочел лучше пройти это место, чем ожидать следующего дня. Он сам взялся за руль, чтобы лучше управлять движениями куттера. Вдруг Flying Scud сильно толкнулся: он дном тронул песчаную мель. Как нарочно, с силой набежала на нас волна, и куттер, накренившись на бок, готовился опрокинуться. К счастью, он стоял на хорошей дороге, и раньше, чем набежала другая волна, он перешел через препятствие.　

Не то случилось с нашей Несокрушимой. От первого сильного толчка канат, который ее привязывал к куттеру, порвался; ее понесло течением и волнами, кидая из стороны в сторону, и разбило в щепы о подводные камни. Так в наших глазах, в несколько минут погибла лодка, стоившая нам стольких трудов, стольких страданий, и вместе с тем, которой мы обязаны были своим спасением. Никто не удивится, если я скажу, что я не мог удержаться от слез, когда она погибла.　

Мы продолжали подыматься по реке, и час спустя вышли на дебаркадер Инверкаргиля.