Крушение шхуны "Графтон"

ГЛАВА XVIII

Разные способы освобождения. — Кузнечный мех. — Рвение к общему делу.

Вот и 25 декабря, день Рождества Христова, святой праздник для всех верующих христиан, и бесконечная радость и счастье для всех семейств.　

Ни один день года мне не было так скучно и так трудно переживать, как этот. Я употреблял всю силу воли, чтоб заняться чем-нибудь, но все напрасно, работа не двигалась вперед, и я не мог приковать мысли к действительности. Она улетала далеко за море, на родину. С необыкновенной ясностью представлялись мне картины веселых праздников, связанных с этим днем.　

Я вижу: на улицах пестрые, шумные толпы народа; колокола радостью звонят на всех колокольнях, из открытых дверей церквей несется торжественное пение, по временам мешаясь с гармоническими аккордами органа; шум, звон, пение, все это вместе наполняет душу весельем и торжественностью. Мне казалось, все это я слышу; и как же я ужасно страдаю, чувствуя, что я не в числе этих счастливцев, что я далек от них, отделен от них ужасной, непроходимой бездной, и, может быть, навсегда.　

Вот вижу я, настал вечер; мало помалу звон и шум умолкли, улицы опустели. Зато во всех окнах ярко заблистал свет, в каждом доме стоит стол, а на нем сверкает елка тысячью огней. Как весело, с какими оживленными лицами толпится все семейство, начиная с прабабушки, и кончая самыми крошечными детьми! Как весело они говорят, как громко смеются, какая радость на всех лицах!　

Но веселая картина исчезла, и на место ее явилась другая, печальная, ужасная! Маленькая, темная комнатка; тишина; подле потухающего камина, по углям которого перебегают синенькие огоньки, еле-еле освещая лица, сидят друг подле друга два существа: это мой отец и моя мать. Их волосы совсем поседели, лица осунулись и состарились; они оба в трауре. Какой был праздник для них: у них нет Рождества, нет веселого ужина! Низко опустив головы, они даже не говорят, а тихо плачут… Они плачут о сыне, думая, что он умер…　

Я хотел оторваться от этих тяжелых видений, хотел стряхнуть с себя тяготящую дремоту. Я сидел много часов, упираясь локтями в колени и положив голову на руки; чтобы очнуться, я быстро встал со скамьи и посмотрел вокруг. Товарищи мои сидели и лежали на полу подле кроватей; все молчали, на всех лицах отражалась глубокая печаль. Как видно, и им было не веселее моего, и они тоже переживали тяжелые, горькие минуты.　

Я несколько минуть смотрел на них, потом скорее, чем это можно рассказать, во мне произошла перемена. Тяжелый упадок сил сменился необыкновенной восторженностью. Я почувствовал какую-то силу, гордость, мне стало досадно на свою слабость, и от негодования и от волнения сердце мое сильно забилось; дрожащим, громким голосом я воскликнул:　

"Нет, не может длиться это долее; это глупо и подло. К чему наши жалобы, наши слезы? Если люди бросили нас, мы сами спасем себя. Не может быть, чтобы при сильном желании, энергии и предусмотрительности, мы не спаслись бы отсюда. Мы должны выбраться; во всяком случае нужно пробовать разные средства. Ободритесь же все вы, и — скорей за дело!" Товарищи удивленно смотрели на меня; но мои слова не произвели на них никакого впечатления; мое одушевление их не возбудило. Они меня спросили: что все это значит, и не сошел ли я с ума? Я им рассказал, какая мысль у меня явилась в то время, как я говорил, как она развивалась, с каждым мгновением казалась возможнее и наконец превратилась в осуществимый план.　

"Я хочу сказать, — говорил я, — что так как наша лодочка слишком мала и слишком не крепка для дальнего путешествия, то мы должны построить другую, гораздо больше и прочнее ее. На ней мы выйдем в открытое море и уйдем с острова по направлению к Новой-Зеландии."　

Несмотря на то, что все мои предприятия и предложения со времени крушения всегда были удачны, и через это я приобрел между товарищами доверие, несмотря на все мое влияние на них, но на этот раз они приняли мое предложение не с таким жаром, как я предполагал. Одни сильно побледнели при одной мысли об опасном и дерзком плавании по вечно бушующему грозному морю; другие выставляли мне на вид весь труд, по их мнению, невозможной постройки лодки.　

Я не настаивал, но дал себе слово выполнить план один! Не откладывая, я решился тотчас приняться за дело; мне казалось, что мой пример лучше всяких слов убедит товарищей.　

На другой день план работы был готов. Для постройки лодки надо было достать разных инструментов. У нас же, как я уже сказал, ничего не было, кроме молотка, полуиспорченного топора, шила и старого наструга, почти негодного к употреблению. Чтобы сделать новые инструменты, мне нужна была кузница; я и занялся устройством кузницы т. е. горна, наковальни и меха. Так как мех — инструмент самый сложный и сделать его труднее остальных, то я взялся прямо за него.　

Рано утром, на другой день, я отправился к Графтону, или вернее, к обломкам несчастной шхуны. Морские приливы окончательно испортили верхние ее части, остался только кузов, крепко застрявший между скалами. Я оторвал клещами несколько медных листов, довольно много гвоздей с широкими шляпками, и множество досок, уже попорченных волнами. Сильный холод, который я почувствовал во время жаркой работы, напомнил мне, что вода возвышается, что морской прилив начался и пора бежать к берегу. Я поторопился уйти, унося с собой драгоценную добычу.　

Не меньше недели трудился я над машиной, которая походила бы на кузнечный мех, а главное, действовала бы как он. Она состояла из трех деревянных щитов, полукруглых с одной стороны и заостренных с другой. Они были сделаны из тонких, узких досок, соединенных одна с другой посредством поперечных перекладин, прибитых к ним деревянными гвоздями. Пилкой моего карманного ножа я опилил доски, а шилом наделал дырочек. Швы я законопатил паклей из остатков снастей.　

Из трех щитов тот, который должен занимать середину, был длиннее и оканчивался медной трубкой, суживающейся к концу. Я сделал эту трубку, навернув медный лист на ручку моих щипцов, а чтоб края не разъехались, то загнул оба конца два раза вместе, как это делают жестянщики. Я вставил эту трубочку в две деревянные дощечки, выдолбленные внутри, и все это деревянными гвоздями укрепил в конце длинного щита.　

Два других щита, покороче первого, я соединил с первыми узкими концами посредством двух шарниров из тюленьей кожи. Вследствие этого они легко двигались, и по произволу их можно было подвигать и опускать над средней доской; а эта останется неподвижной, когда мех накрепко прикрепится между двумя столбами, позади очага. Посередине двух щитов, в нижнем и среднем, я сделал два круглых отверстия, к которыми прикрепил два клапана из кожи; они были устроены так, что открывались, когда впускали в них воздух, и закрывались, когда он должен был выходить.　

Наконец, чтоб окончить машину, я обернул все его стороны кожей тюленя, аккуратно обрезанной и крепко прикрепленной к каждому из щитов.　

В начале следующей недели я представил товарищам настоящий кузнечный мех о двух отделениях, т. е. способный действовать не переставая. Его сила и действие, когда мы сделали пробу, превзошли все мои ожидания.　

Как я предвидел, этот видимый и осязаемый результат моих стараний сильнее подействовал на моих товарищей, чем всякое красноречие и уговоры.　

Перед моими успехом их сомнения исчезли и надежда снова появилась в сердцах их. Я воспользовался этой хорошею минутой и спросил, кто из них хочет мне помогать? Они мне отвечали единодушными криком согласия. Все предлагали свои силы и труды в общем деле, всякий наперерыв торопился вознаградить время, потерянное в нерешительности и сомнении.

С этой минуты порядок работ изменился. Так как работы было много, то мы и разделили ее между всеми, сообразуясь с силами и умением каждого.　

Вы помните, что во время постройки дома у нас еще оставалась провизия, спасенная во время крушения. Она нам позволяла спокойно заниматься работой, не думая постоянно об охоте за морскими львами.　

Но с тех пор, благодаря постоянным усиленным стараниям, мы доставали все необходимое для жизни. Теперь, если мы хотели окончить предпринятую работу, двое из нас должны были принять на себя весь труд кормить нас всех. Эту трудную работу охотно взяли на себя Джорж и Гарри, самые молодые из нас, на них одних падал весь труд охоты, рыбной ловли, приготовления кушанья, стирка, починка одежды, и вообще уборка и содержание дома. Работа трудная, не дающая никогда отдыха, подавляющая, и они ее вынесли в продолжении семи месяцев. Во все время построения лодки, они выносили труд со стойкостью, терпением и ни разу не жалуясь на тяжелую судьбу. Только раз или два, когда охота была окончательно неудачна, мы им помогли; остальное же время они вдвоем делали то, что прежде впятером мы едва успевали.　

Алику, нашему норвежцу, было тоже не легче. Он обязался доставлять древесный уголь, необходимый для кузницы, и которого шло ужасное количество. Это занятие было особенно трудно потому, что требовало работы как днем, так и ночью. Сначала он рубил дрова, складывал из них костер в виде куба от шести до восьми метров величиною, потом покрывал его слоем торфа; поддерживал костер жердями в самой середине и наблюдал за его горением. Сделать уголь было совсем не легким делом. Другой земли, кроме торфа, у нас не было; если же слой торфа, который закрывал костер, был слишком толст, то вследствие жара, отделялось страшное количество пара, который размывал торф и превращал его в грязь, которая, сливаясь в плотную массу, герметически закрывало отверстие и не позволяло воздуху проникать внутрь, отчего огонь потухал. Следовательно слой торфа должен быте тонок; но тут опять неудобство: он скоро высыхал, растрескивался, ветер врывался в эти трещины, раздувал огонь, костер вспыхивал, и тогда на другой день вместо угля мы находили груду пепла. Этому неудобству могло помочь только одно: нужно было постоянно смотреть за горением: лишь только слой начинал высыхать, или делалась малейшая трещинка, тотчас замазывать и закладывать кусочками нового, сырого торфа.　

Алик исполнял должность угольщика.

Вот какая трудная работа выпала на долю бедного Алика. Работая целый день, он в то время, когда другие отдыхали, спал только одним глазом и по двадцати раз вставал по ночам. Однако он вытерпел все, ни разу, ни одним словом, ни вздохом не жаловался. Такому самоотвержению нет ни названия, ни примера!　

Оставался еще Мусграв, он помогал мне и в постройке лодки, и работал в кузнице.

Начали мы с ним с того, что построили недалеко от нашей хижины сарай и покрыли его медными листами, взятыми с боков шхуны. Защищенные от непогоды и ветра, мы с одной стороны укрепили свой мех, а перед ним устроили широкий каменный очаг, который сложили из кирпича, найденного в Камм-Кове.　

Мне теперь только не доставало наковальни. Сначала я думал употребить на это большой плоский камень. Я так делал в Австралии, когда уходил далеко внутрь страны и не находил никакого жилья; тогда мне приходилось самому поправлять орудия, зазубренные, или поломанные на работе в минах. Но камни легко раскалываются, а отыскивать всякий раз новый очень замедляет работу. Я еще раз прибегнул к Графтону, нашему неисчерпаемому источнику. На мое счастье между лежавшими в трюме пятнадцатью бочонками с железом, я нашел кусок длиною в сорок сантиметров, а шириною и толщиною в десять сантиметров. Так как железо было гладко со всех сторон, то мне оставалось только крепко вставить его в толстый деревянный чурбан, и у меня была отличная наковальня.