Крушение шхуны "Графтон"

ГЛАВА XI

Мы ставим другой сигнал. — Новое кушанье. — Почему я отказываюсь от пива. — Nos perro est. — Собаки на острове.

Охота была счастливая; у нас слишком много мяса, и прежде, чем мы успеем его съесть, оно может испортиться. Мы хотели сохранить хоть половину, тем более, что когда придет зима, то у нас не будет может быть свежего мяса.　

Для этого мы употребили часть нашей соли. Из семи тюленей четырех мы разрезали на части, положили слоями в пустую бочку и пересыпали солью. Через несколько дней, когда они достаточно были просолены, мы их развесили на стропила под крышей внутри хижины.　

В это время было равноденствие, и погода в продолжении всей недели стояла дурная. Налетали сильные порывы ветра; шел мелкий дождь с градом. Иногда на небе, покрытым темными тучами, блестела молния и раздавались страшные удары грома. Вихрь, налетая шквалами, сгибал и крутил деревья, рвал листья и уносил их целыми тучами на воду залива, которая была покрыта ими. К шелесту обрываемых листьев примешивался постоянный треск ломающихся ветвей.　

Волны с яростью бросались на берег и разбивались в белую пену об острые скалы. Иногда от удара молнии с горы вершины срывался огромный обломок скалы, подпрыгивая катился по уступам, как горный обвал, мчался через леса, прорезывая в них глубокую борозду, и с грохотом падал с береговых скал в разъяренные волны.　

Казалось, мы присутствовали при общем восстании всех элементов против законов природы, установленных Творцом, и готовых повергнуть весь мир в первобытный хаос.　

Еще восемь дней сидели мы пленниками в нашей хижине. Хижина хорошо вынесла бурю, и потерпела только незначительные повреждения. Мы отлично сделали, что оставили вдоль моря ряд деревьев, которые защищали хижину от порывов ветра, и что поставили снаружи хижины подпорки. И то было недурно, что мы запаслись мясом перед ураганом, и подумали о том, как его сохранить, иначе нам пришлось бы голодать.　

На следующей неделе, когда погода немного поутихла и можно было выехать в залив, мы решились отправиться на полуостров Мусграва посмотреть, существует ли еще наш сигнал; в чем мы сильно сомневались.　

В четверг, 24 марта, поутру мы спустили лодку на воду и поставили парус. Дома остался норвежец, который занимался в продолжении всей недели нашим хозяйством. При попутном ветре мы быстро пришли к полуострову.　

Шест стоял по прежнему прямо, но флага на нем не было, его сорвало и унесло ветром. Немного поодаль лежала бутылка, почти совершенно зарытая в торте; ее также оторвало от шеста.　

Предвидя, что нам придется исправлять или ставить новый сигнал, мы взяли с собой несколько досок, сколоченных вместе и выкрашенных белой краской, т. е. известью, разведенной в тюленьем жире. Посередине я нарисовал черной краской гигантское К. с указанием, где находится залив Кораблекрушения.　

Этот щит приколотили к двум крепким шестам против главного входа в гавань Карнлей. Сзади щита темнел зеленый лес, и еще больше выделял его. Его должно быть было видно в море на очень далеком расстоянии.　

Внизу мы повесили бутылку и вернулись на Эпигуайт.　

На следующее утро погода была хорошая, мы поехали на остров Восьми, чтобы пополнить наши съестные запасы; они почти совсем истощились.　

Охота была удачная. С Джоржем случилось презабавное происшествие, которое могло бы окончиться серьезно, ежели б я вовремя не подоспел на помощь.　

Мы без шума подошли к прогалине, где жил царь Том, и так же, как и в прошлый раз, нашли множество тюленей. Лишь только царь Том нас увидел, бросился к нам навстречу, оскаливая свои испорченные зубы, и как бы вызывал нас на бой. Тут наши движения были не так связаны, как в лесу и мы, не заводя с ним ссоры, легко могли пройти мимо старого Тома. Не обращая внимания на его бешенный рев, мы убили несколько молодых. Пока мы тащили нашу добычу к берегу, самки и старый морской лев нападали на нас, подбегали с остервенением и подползали очень близко. Джорж, с тяжелой ношей за плечами, в узком ущелье встретился лицом к лицу с большой львицей. Нельзя было свернуть ни направо, ни налево, она заняла весь проход. Вернуться назад было уже поздно. Джорж машинально бросил тюленя и вскарабкался на толстый сук, висевший над его головой. Тюлень сел под суком, поднял голову и пристально смотрел на своего врага. Так прошло несколько минут; Джорж и тюлень внимательно следили за движениями друг друга. Я не знаю, долго ли бы просидел Джорж на суку, ежели б я не пришел и не застрелил наконец тюленя.　

Мы добежали до берега к набросанными обломкам скал; тут тюлени не могли на нас нападать; с трудом нагрузили нашей добычей лодку, в которой не все уместилось; у нас было одиннадцать тюленей, и отправились в Эпигуайт.　

Из всех убитых тюленей мы посолили девять и отложили их для коротких и дурных зимних дней; двух мы тотчас же съели.　

Но мясная пища, на которую мы были обречены, не только была неприятна своим отвратительным запахом, но даже и вредна европейцам, с детства привыкшим к разнообразной пище, а именно к хлебу и овощам, которые занимают главное место в нашей кухне. От этого лишения мы очень страдали. Несколько раз мы пробовали есть некоторые из корней растений острова, но нашли, что ни один не годился. Я слышал, как Гарри не раз сожалел о картофельной коже, которую он так часто прежде выбрасывал за борт!　

Отыскивая разные травы, я заметил подле болотистых места растение с круглыми, большими листьями, как тарелка, свернутыми воронкой; они росли большими пучками на длинном и трубчатом стебле. Растение почти ползло по земле и поддерживалось только бесчисленным множеством мелких воздушных корней. Весной из пучка листьев вырастал длинный стебель с целым букетом белых цветов в три лепестка; потом вместо них на стебле созревало огромное количество черных зерен. Сердцевина ствола состояла из тонких, мясистых волокон, наполненных сахаристым веществом; их надо было разваривать, чтобы употреблять в пищу. Мы назвали это растете sacchary, или сахарное.　

Я сделал терку из куска железного листа, который покрывал часть палубы "Графтона", где стоял кухонные печи, провертел в нем множество маленьких дырочек, согнул полукругом и с двух сторон прибил к тонким дощечкам.

Этой теркой мы натерли несколько слоев сахари и сжарили их в тюленьем жире. Это новое кушанье поставили торжественно на стол; оно было похоже скорее на деревянные опилки, и к несчастью не заменило нам овощей. Мы смачивали их бульоном, но все таки с трудом могли разжевывать деревянистые фибры, которые очень плохо переваривались в желудке… Некоторые из нас употребляли их постоянно и наконец привыкли. Что же касается до меня, то я не мог никогда к ним привыкнуть.　

Я хотел сделать что-нибудь другое из сахарного вещества этого растения. Я натер значительное количество сахари, положил в маленький котел с кипятком и оставил бродить; товарищи были заинтересованы моими приготовлениями и приставали ко мне с расспросами о том, что я хочу делать. Я им сказал, что думаю сделать пиво. Они стали смеяться надо мной; когда же, на следующее утро, увидели, что жидкость начала бродить, то предложили перегнать ее и сделать из нее водку. Один из стволов моего ружья хотели прикрепить к носику чайника, обложить мокрым холстом, и поливать холодной водой, это должно было быть нашими холодильником.　

Я раскаивался, что хотел сделать пиво, потому что ежели вместо него у нас будет водка, то рано или поздно, я предвидел через нее гибельные последствия.　

Чтобы предотвратить это несчастье, я отказался от пива, которое мне очень хотелось сделать. Я нарочно

дал окиснуть жидкости под тем предлогом, что оно еще не готово для перегонки, и мы должны были ее выбросить. Не смотря на то, что я был уверен в успехе, я больше не повторял опыта и сказал, что пиво сделать нельзя.　

В нашей однообразной жизни каждое происшествие было значительно для нас; поэтому я расскажу о наших попугаях.　

Однажды, когда мы отыскивали новых корней, Гарри заметил дерево с дуплом, в которое вскакивал попугай и тот час же выскакивал оттуда. Лишь только попугай улетел от дерева, Гарри подошел к дуплу и всунул туда руку. В дупле сидело три маленьких попугая, все уже оперенные. Он тот час же сплел из веток, очень ловко, небольшую клетку, и с наступлением ночи вынул птичек из гнезда и принес в Эпигуайт.　

Мы их стали кормить давленными зернами сахари, примешивая к ним немного рубленого и жареного тюленьего мяса. Один из попугаев скоро умер. Два других привыкли к этой пище и жили у нас всю зиму. Это была парочка, скоро они перегрызли прутья клетки и летали у нас в хижине. Каждый день мы приносили им свежую ветку с листьями и зернами. Эту ветку мы ставили в ногах постели Гарри, подле печки. Попугаи обыкновенно садились на нее на ночь.　

Вскоре самец выучился произносить несколько английских слов, и с восходом солнца начинал болтать. Это нас очень забавляло.　

Каждый день во время обеда попугаи купались. Мы им наливали воду в жестяной ящик, который стоял под веткой. Они были очень прихотливы и любили воду как можно чище и свежее; а иначе в ней не хотели купаться. После купания они садились перед печкой, взлезали на камни очага, и поворачивались к огню то одной стороной, то другой с самым серьезным видом. Потом, когда были совершенно сухи, взлетали на стол, и Босс (имя самца) просил на отличном английском языке свою порцию жареного мяса.　

Но, Боже мой! Однажды Гарри не заметил попугая, поставил на него котел с водой и раздавил. Через неделю маленькая самка умерла с горя.　

Мы очень жалели милых птичек, к которым так привязались.　

В этот же день, по заметкам моего дневника, у нас произошло другое происшествие, которое нас очень удивило, и о причине которого мы делали тысячу предположений. Нам несколько раз послышался шум, похожий на отдаленный лай собак. Неужели на острове есть собаки? Как они могли попасть сюда? Не убежали ли они с корабля, который стоит, может быть, на якоре где-нибудь в заливе подле гавани Карнлей, или в порте Росс, на северном конце всей группы островов. Это предположение нам очень нравилось; чтобы проверить его, мы хотели сами ехать туда, но трудность путешествия по этим островам, которые и при лучших обстоятельствах почти непроходимы, нас удержала. Мы не могли пускаться так далеко в открытое море на нашей маленькой лодке. Это было бы безумно. Надо было отказаться от этой мысли.　

Вероятнее всего, что этих собак оставил на острове китоловный корабль, следы которого мы нашли на берегу острова Восьми. Может быть их бросили рыбаки колонии Эндерби в порте Росс, оставленный по случаю неудачи в 1850 году.　

Хотя мы не узнали, откуда явились эти собаки, но убедились, что они существуют на острове. Both как мы их увидели.　

Наши запасы свежего мяса истощились почти совершенно; погода испортилась так, что мы не могли ехать на остров Восьми, где мы наверное нашли бы тюленей. Мы решили идти пешком вдоль по северо-восточному берегу до того места, где я прошлый раз убил уток; мы надеялись найти тюленя, заснувшего в высокой прибрежной траве.　

Алик и Гарри ушли вперед. Джорж остался в Эпигуайте; Мусграв и я взяли ружья и хотели идти вслед за товарищами. Вдруг, запыхавшись, прибегает Гарри. Он был взволнован. Он говорил, что сию минуту с Аликом встретил двух собак на берегу. Одна была чудесная пастушья собака, белая с черными пятнами, с мохнатым, красивыми хвостом; другая поменьше, смесь грифона с бульдогом. Алик остался подле них, а он прибежал за куском говядины, чтобы их приманить и за веревкой, чтобы их привязать, ежели они дадутся в руки; но он сомневался в этом, потому что они были слишком дики.　

Мы взяли то и другое и втроем пошли вдоль берега, но через несколько минут увидели возвращающегося Алика. Он нам рассказал, что в отсутствии Гарри хотел подойти к собакам, потихоньку звал их, но они испугались звука его голоса, и при первом шаге его вперед убежали в лес, куда за ними идти было нельзя.　

Мы подошли к тому месту, куда они ушли, и ясно видели следы их лап на мягком торфе. Одни были глубже и больше других.　

Мы были в отчаянии. Мы надеялись иметь двух друзей, которые бы нас любили и помогали нам, и их потеряли! К счастью, остальная часть дня была удачнее и заставила нас забыть об этом неудовольствии. Мы нашли тюленя с маленькими, убили их и, кроме того, еще около двенадцати птиц. Нам пришлось делить на части наших тюленей и по частям переносить их в лодку. Так мы не в силах были их нести. Мы вернулись вечером истомленные в Эпигуайт.