Крушение шхуны "Графтон"

ГЛАВА XII

Ночь, проведенная под открытым небом. — Я выделываю тюленьи кожи.

1 мая. Зима приближается и становится очень холодно. Морские львы все реже и реже попадаются; будущее представляется нам не в розовом цвете. Привидение-голод носится перед нами и с каждым днем приближается. Ежели б погода не была так дурна, мы могли бы ездить на охоту дальше. Но нам только изредка можно выезжать в залив.

Мы оставляем в Эпигуайте Гарри и с утра уходим на юг нашего берега, где мы еще не бывали. Вдоль берега идти невозможно, он весь состоит из высоких и острых скал, которые почти отвесно опускаются в море. Нам надо подняться внутрь острова в лес и с трудом прокладывать себе дорогу.

Немного раньше полудня мы подходим к маленькому перешейку, которым соединяется полуостров Мусграв с островом. Это конец нашей экскурсии, тут на низком и гладком берегу мы надеялись найти тюленей.

Мы отдохнули несколько минут на стволе дерева и обошли весь берег кругом, не оставили ни одного угла, ни одного камня без осмотра, и все напрасно: не нашли ни одного тюленя.

Мы страшно устали и упали духом от неудачи; однако ж надо было что-нибудь предпринять. Мы долго рассуждали об этом. Первой мыслью было вернуться самой короткой дорогой в Эпигуайт; но несмотря на все наши усилия, мы не могли вернуться туда до ночи. И как же возвращаться с пустыми руками? Зачем? Разве это благоразумно? Нет, уж ежели мы зашли так далеко, то должны продолжать свой путь, перейти через перешеек и посмотреть, нет ли на противоположном берегу того, чего мы ищем здесь понапрасну.

Через несколько минут ходьбы перед нами открылся чудесный полукруглый залив. Огромные валуны покрывали весь берег, только посередине, на расстоянии нескольких сот метров, берег был покрыт гравием. С противоположной нам стороны залив оканчивался громадной скалой, которая закрывала от нас вход в гавань.

Мы шли, спотыкаясь ежеминутно на валуны, оглядываясь во все стороны, прислушиваясь к малейшему шуму; особенно внимательно осматривая опушки леса, но не нашли и следов тюленей. Наконец мы пришли на ровный гравий, где могли идти удобнее.

Тут мы сели под скалой с вытянутыми от голода и от усталости лицами, ожидая, что наступит отлив, и вода сбудет настолько, что мы можем войти в море и отыскивать креветок на подводных камнях.　

Почти в час мы набрали их довольно большое количество и с жадностью съели их. Бедный Мусграв дорого поплатился за этот обед дикарей; вследствие него он был очень болен.　

Мы набрали довольно большое количество кревет.

Наступала холодная, темная и страшная ночь. Домой вернуться было невозможно в потьмах по такой опасной и незнакомой дорог, по которой мы прошли всего один раз. Нам приходилось оставаться тут и терпеливо ждать восхода солнца. Мы прижались друг к другу, чтобы не замерзнуть, говорили о Гарри, который нас ждал и должно быть беспокоился о нас, полагая не случилось ли с нами чего-нибудь; мы истомились и физически и нравственно, к тому же Мусграв заболел. Так мы провели всю ночь (ночь в шестнадцать часов) под открытыми небом за выступом скалы, который защищал нас от порывов ветра.　

Мы прижались друг к другу и провели ночь за скалой.

На следующее утро, между седьмым и восьмым часом, начало светать. Ветер спал, но поднялся ужасный туман, и скоро начался мелкий и холодный дождь. Мы страшно мучились от голода, измокли и продрогли до костей; мы вышли из под скалы, чтобы пользуясь мелководьем, наловить опять ракушек, которых мы теперь ели осторожней. После этого пошли мы полуголодные домой.

Мусграв и я шли вперед; два матроса следовали за нами; мы молчали; наши мысли были такого рода, что ежели б мы их высказали, то не развеселили бы друг друга. Мы подходили уже к валунам, когда услыхали легкий шум со стороны леса и остановились, чтобы хорошенько расслушать его; Джорж и Алик скоро нас догнали. Шум замолк, и мы боялись уже, что ошиблись, но тот же звук опять возобновился. Я зарядил ружье, товарищи подняли дубины, мы ждали, что будет. Через минуту из кустарников показалась голова молодой морской львицы, которая собиралась спуститься на берег. Она пришла, должно быть, ночью, потому что накануне мы не видели нигде тюленьих следов. При нашем появлении она остановилась, не зная, идти ли ей вперед, или вернуться назад. Боясь, чтобы она не вошла в лес и не ушла от нас, я выстрелил; пуля попала ей прямо в голову.　

Через полчаса мы шли весело по направленно к Эпигуайт; каждый из нас нес часть добычи, от радости мы не чувствовали больше усталости, и вернулись наконец домой после тридцатичасового отсутствия. Гарри зарыдал от радости; бедный он провел ужасную ночь, воображая самые страшные несчастья, которые с нами могли случиться.　

Пока мы успевали заготовлять запасы, а эта забота постоянно возобновлялась, у нас являлись другие потребности. Я уже говорил, что мы уехали из Сиднея летом, и потому взяли с собою очень мало платья. Платье моих товарищей было уже поношено еще до нашего отъезда; у меня было только новое, между которыми занимали первое место высокие сапоги, почти не надеванные, потому что я был долго болен и не мог далеко ходить пешком. Пришло время, когда обувь моих товарищей совершенно износилась вследствие постоянных путешествий по скалистым берегам острова Кампбель, а потом и по Аукландским островам. Что делать? Они хотели и пробовали заменить ее чем-то вроде мокасин из тюленьей шкуры; но это не удалось. Невыделанная кожа от постоянного прикосновения к болотной почве промокала насквозь, отсыревала, портилась, а береговые камни ее разрывали в несколько дней. Эти лапти приходилось так часто возобновлять, что не достало бы для этого кож всех тюленей, которых мы убивали.　

Тогда мне пришла мысль выделывать их прежде, чем употреблять в дело. Испробовав всевозможные коры деревьев и кустарников, которые росли на острове, я убедился, что самая лучшая кора для этой цели, кора железного дерева; ее вяжущие свойства должны были содержать в себе танин, который в ней и находился в большом количестве, несмотря на то, что кора у нее очень тонкая. Я собрал достаточное количество коры, разрубил ее и вскипятил в воде; когда жидкость была достаточно крепка, я наполнил ей бочку, которая стояла подле другой, служившей мне фильтром для мыла. В третьей бочке я сделал раствори извести, приготовленной из раковин ракушек, и опустил в него несколько кож, из которых одни были от старых плотные и грубые, другие мягкие от молодых тюленей. Таким образом, посредством щелочи я надеялся уничтожить все жирные вещества, которыми они были пропитаны перед дублением.　

Через две недели я вынул их, прикрепил к трем перекладинам стены несколько досок крепкими гвоздями и устроил что-то вроде станка; на нем я растянул кожи и окончательно оскоблил их; все это было очень легко сделать. Мы выдергали волоса из толстых кож, но не тронули маленьких, из которых хотели сшить себе платье и заменить ими наши лохмотья. Жирные вещества тюленьих кож, смешавшиеся с известью, покрыли их целыми слоем жирного мыла. Мы опустили кожи в ручей и продержали их там несколько часов, от чего кожа совсем очистилась от мыла; потом мы положили кожи под пресс между досками, навалили на них тяжелые камни, и таким образом выдавили всю известь, которая оставалась еще в них. После этой операции, повторенной несколько раз, я опустил кожи в ванну из танина. Несмотря на то, что мы часто возобновляли жидкость, только через четыре месяца, в конце зимы, самые толстые были достаточно выдублены.　

20 Мая. Последние три недели мы не терпели голода, у нас было достаточно съестных припасов. В последние дни у нас было полное довольство; пользуясь мелководьем, мы под скалами поймали несколько ракушек и рыб. Кроме того, убили трех тюленей, которые пришли переночевать подле Эпигуайта.　

Погода переменчива; по большой части холодная и сырая. Термометр показывает в тени в полдень 3° тепла, а ночью опускается часто и ниже нуля.　

В тени. Но ведь мы постоянно в тени! Еле еле солнце покажется два раза в неделю, на одну минуту из-за туч, и какое это солнце? Холодное, бледное! А иногда и в две недели не увидишь его! О, как печально видеть постоянно над собой серое небо, заволоченное грозными тучами! Нигде не видно синевы!　

Есть еще одно, что производит на меня, также как и на товарищей, впечатление еще тяжелее, оно почти душит нас ужасом; а именно — постоянный и однообразный плеск волн об берег в нескольких шагах от нашей хижины; этот плеск сливается с завыванием ветра в соседнем лесу и напоминает нам наше ужасное одиночество. Это нас иногда страшно раздражает. В эти минуты нас обхватывает самая черная меланхолия, и ежели б мы поддались ей, то впали бы в ипохондрию; но постоянная работа не позволяет нам и думать о нашем несчастье.　

Работа! Вот когда я узнал всю цену и добродетель ея! Какое счастье для человека, у которого есть ум, воображение, что он может постоянно употреблять их в дело! Без этого что было бы с ним? Без работы он сделался бы жертвой бессмысленного тупоумия или самых отвратительных пороков. Восхищаются стройностью законов природы, но я преклоняюсь перед тем законом природы, который заставляет нас работать; из него и вытекает здоровая, честная и счастливая жизнь для человека. Я благословляю ото всей души этот закон, потому что он спас меня!