Крушение шхуны "Графтон"

ГЛАВА III

Бесполезность наших поисков. — Я заболеваю. — Мы оставляем остров Кампбель.　

Едва успели убрать паруса, как мы с Мусгравом съехали на берег.　

Мы еще не видели ни одного тюленя в водах залива, но так как это была середина южного лета, то мы и заключили, что может быть эти животные укрылись от дневного зноя где-нибудь в береговых высоких травах или густых зарослях.　

Мы искали их везде, бродя вдоль по берегу и взбираясь на камни, но нигде не видели. Со всех сторон однако ж замечались более или менее явные следы, но тюленей нет как нет.　

Очевидно, что все эти следы были не свежие, а вероятно оставшиеся от предыдущего лета. Это были узенькие тропинки, направлявшиеся к горе и по которым нам невозможно было идти чрез массы густо сплетенной растительности, под которой они скрывались. Но препятствие это не было единственным: мы вскоре убедились, что под этими перепутанными травами скрывались глубокие впадины, наполненные дождевой водой в этой мягкой и часто болотистой почве.　

Утомленные от продолжительности, а более от бесполезности поисков, мы возвратились на корабль этак через час по захождению солнца. Товарищи объявили нам, что во время нашего отсутствия они видели двух тюленей, плававших вокруг шхуны; по временам животные высовывали свои огромные головы из воды, испуская род рева, обнаруживавшего некоторую свирепость, также как и изумление при виде нового для них чудовища, корабля.　

По описанию, мы в этих животных легко признали морского льва — именно породу, на которой мы основывали наши надежды, и которых полагали встретить большое количество в этих водах.　

Рассказ этот произвел на нас хорошее влияние и оживил немного наши надежды, ибо очень могло быть, что тюлени обитали на каких-нибудь пунктах берега по преимуществу; поэтому решено было при исследованиях острова, отыскивая оловянные руды, не пренебрегать и тюленями.　

Снова мы вдвоем с Мусгравом отправились на другой день утром. Не без усилий и не без труда, пробираясь иногда ползком под лианами, нам удалось пробраться чрез пояс растительности, и мы могли направиться к северо-западу.　

Взойдя на гору, мы обогнули круглый пик, названный нами куполом. Отсюда мы могли видеть у подошвы западного склона залив, известный у китоловов под названием Monumental harbour, т. е. гавани монументов. Спустившись туда, мы очутились на берегу довольно высокого утеса, почти в середине круглого бассейна, открытого со стороны океана, и которого очертания походили на громадные развалины какого-нибудь исполинского древнего колизея. Море со всех сторон взрыло, размыло скалу, уважая наиболее твердые части, которые и отделялись рельефно на стене утеса, словно древние колонны, которых время не успело еще разрушить.　

В этот порт легко войти, но он представляет лишь посредственную безопасность, по причине сильного волнения, и так как в нем рискуют надолго быть запертыми западным ветром, то его избегают сами китоловы; в случае надобности в пресной воде, они становятся на якорь в юго-восточном порте — Абрагамс-боссом.　

Трудный переход возбудил в нас сильнейший аппетит; мы постарались развести огня, согрели чайник и позавтракали, после чего возвратились на равнину. На этот раз мы видели морских львов, но в весьма небольшом количестве. Что касается до оловянных руд, то до сих пор не встречали еще и признаков их существования.　

На корабль мы решили возвратиться другою дорогою. Обогнув гору и спустившись с нее, мы увидели у подошвы множество огромных гнезд. Они сделаны были из торфа, который альбатросы, сгребая лапами, навалили в виде холмков; в середине имелась впадина, наполненная мхом. Все почти гнезда были заняты. В каждом из них сидела самка на единственном яйце, достаточном насытить двух человек.　

Подойдя к ним, мы должны были действовать палками, чтоб отогнать альбатросов от гнезд, потому что бедные птицы упорно защищали их. Таким образом мы добыли несколько яиц, из числа которых оказалось только одно достаточно свежим для употребления в пищу. Желая узнать каково оно на вкус — мы сварили его; желток был превосходен, но белок показался нам довольно жестким — в сущности оно мало отличается от гусиного или утиного.

Мы должны были действовать палками, чтоб отогнать альбатросов от гнезд.

Проходив целый день по мокрой и мягкой почве, которая на каждом шагу уступала под ногами подобно губке, и перелезая чрез множество скал, мы возвратились на корабль, измученные усталостью.　

На другой день я принужден быль отправить Мусграва и Алика на новые поиски. Я чувствовал себя нездоровым: у меня была лихорадка. Вскоре я слег в постель, которой и не покидал в продолжение месяца. Не много нужно было, чтоб я не остался навсегда на острове Кампбеле. Мусграв до такой степени отчаялся во мне, что подумывал выбрать место для моего погребения. Он признался мне в этом впоследствии, будучи доволен, что я избавил его от этой печальной обязанности.

Хотя я не имел никаких лекарств и был предоставлен единственно попечениям натуры, тем не менее я выздоровел. Жизненность молодости и сила организма одержали верх.　

Изнурительный переезд в то время, когда я едва оправился от продолжительной болезни, вследствие обвала в руднике, а в особенности быстрый переход от теплого и здорового климата, каков в Новом Южном Уэльсе, к сырой и влажной атмосфере южных морей — без сомнения были причиной этого неуместного возврата болезни.　

Во время моего принужденного бездействия Мусграв продолжал поиски руды, но безуспешно. Я не знаю — не удалось ли ему найти ее, или она вовсе не существует.　

Что касается морских львов или других тюленьих пород, они были очень редки. В продолжение целого месяца, пока шхуна оставалась на якоре; в Абрагамс-боссом, мы поймали их только пять штук, из которых один был чрезвычайно жирен. Мы вытопили из него пятьдесят литров жира. Это замечательное животное, имевшее весу не менее шестисот килограммов было нам памятно, и когда мы говорили о нем, то называли не иначе как Old-Cristmas, в память дня, в который убили его.　

Так как пребывание на острове Кампбеле нам казалось бесполезным, то мы решились уехать и не направляться более на юг. Самое благоразумное было возвратиться в Сидней, ограничившись посещением группы Аукландских островов, находившихся у нас на дороге.　

29 декабря мы снялись с якоря и простились с островом Кампбелем.　

Хотя я еще не вставал с постели, однако взял на себя ведение журнала, из которого и извлекаю следующие строки:　

30 декабря, 6 часов вечера. Сильный западный ветер, небо покрыто облаками, грозит непогода.　

Мусграв сказал, что заметили группу Аукландов к N. О., милях в тридцати расстояния. Мы идем на север.　

31 декабря, 2 часа утра. Мы поворотили к Z. О.

Час пополудни. Шквалы с запада. Ветер варьируется от N. О. до Z. О. Я никогда не видел такого взволнованного моря; оно словно кипит и бросается со всех сторон на палубу.　

4 часа. Волнение продолжается, но более правильное.　

8 часов. Дождь, который было перестал, возобновился с новою силой; туман сгустился и ветер сильно посвежел. Мы легли в дрейф.　

1 января 1864, 2 часа утра. Погода изменяется, мы поставили фок и грот.　

10 часов. Ветер умеренный, небо ясное, повышение барометра.　

Мы огибаем землю. Прелесть погоды соблазняет меня выйти на палубу — подышать чистыми воздухом и насладиться видом берегов острова Адама; но я еще так слаб, что едва могу сделать несколько шагов. Мусграв кличет Жоржа на корму, велит ему принести мой тюфяк и положить его на каютном люке, потом выводить меня на палубу, где я несколько времени держусь за снасти; но скоро я принужден улечься на тюфяк, где лежа на подушке, могу наслаждаться видом.　

Лежа на подушке, я мог наслаждаться видом.

О, как отрадно влияние солнечных лучей на изнуренные члены, после долгого заключения в каюте на жесткой и влажной постели! Как освежителен и приятен ветер, обвевающий мне лицо! Какое счастье чувствовать обновление своих сил и возвращаться к жизни после того, как был на краю гроба! Когда я подумаю, что мог умереть в этом позабытом уголке света, вдали от всего, что люблю, не попрощавшись со своими, не пожав им в последний раз руки… Сколько несчастных погибло таким образом! Через много лет случай приводит постороннего исследователя, который открывает их следы: "Кажется другие предупредили меня здесь", — говорит он, и это холодное замечание служит единственной надгробной речью, произнесенною над ними. О, с какою глубокою признательностью я благодарю небо, что оно избавило меня от этой раздирающей сердце участи!　

Мы не более как в трех километрах от острова Адама и ясно можем видеть исполинские скалы, на которые бросается еще разъяренное море; иногда волна попадает в трещину и производит гул, подобный грому, доносящийся к нам по в ветру. В центре острова подымаются два круглые конуса, похожее на сосцы. Мусграв с помощью секстана измерил их высоту, которая в одном не превосходить двух тысяч пятисот, а в другом двух тысяч двухсот футов. Многие небольшие потоки быстро текут с горы и превращаются в каскады, которые, достигнув конца утеса, низвергаются с него и падают в море только белым паром, в которых лучи солнца преломляясь представляют нам все цвета радуги.　

Ясность погоды и прелесть картины приводят меня в восторг. Кровь моя, недавно волновавшаяся от лихорадки, теперь мирно течет в моих жилах, правильное биение которых я едва слышу. Я не верил, чтобы можно было ощущать подобное благосостояние. По видимому все мои товарищи рады видеть меня на палубе, все спешат наперерыв сказать или сделать что-нибудь мне приятное.　

Три часа пополудни. Мы обогнули остров Адам и очутились перед островом Аукландом. К северу берег кажется неправильным, он как бы усеян множеством мысов, и мы можем различать на горизонте ряды подводных камней в уровень с водою, где разбивающиеся волны образуют весьма явственные белые полосы; эти линии кажется продолжаются миль на двенадцать в море с северо-восточной стороны. Перед нами открывается великолепный залив. Вход может иметь около трех километров ширины между двумя мысами, его замыкающими. Это порт Конлей, и мы решились зайти в него вместо того, чтобы продолжать путь до порта Россо, называемого также Сарагс-боссом и лежащего на крайнем севере группы.