Крушение шхуны "Графтон"

ГЛАВА IV

Появление тюленей. — Аукландские острова. — Бедственная ночь. — Кораблекрушение.

Западный ветер продолжается, хотя он и легкий, но дует теперь от берега и вырывается небольшими порывами из залива. Шхуна под всеми парусами лавирует без затруднения. В несколько часов мы очутились между двумя берегами, где море относительно спокойнее. Джорж на руле, Алик, привязанный поперек, наклонился за борт и бросает по временами лот, а Гарри готовит обед на кухне. С помощью подзорной трубы Мусграв осматривает берег. Вдруг он подходит ко мне с веселым лицом.

— Приятная новость! — восклицает он, — если не ошибаюсь, мы найдем здесь то, что напрасно искали на острове Кампбеле, я еще не уверен, по причине расстояния, но, мне кажется, на прибрежных скалах я вижу много тюленей. Посмотрите сами!

И он мне передали трубу.

Так как мы с каждою минутой приближались к берегу, то действительно я вскоре увидел на скалах много черных предметов.

— Сомнение невозможно, отвечал я, — это тюлени, вот один из них поднял голову. Их очень много.

И, будучи утомлен, я возвратил трубу Мусграву.

Так как день был исключительно хорош и жарок для этой местности, то тюлени, растянувшись на солнце, спали на камнях, одни на краю воды, другие на довольно значительной высоте, куда непонятно даже как могли взобраться такие, по видимому, неповоротливые животные. Иные плавали по заливу, занимаясь преследованием своей добычи.

Движения наши при поворотах, шум парусов и скрип блоков разбудили многих тюленей, которые побросались в море. В одну минуту они толпою подплыли к шхуне, которая должна была служить для них предметом удивления и страха, ибо они не решались приближаться слишком. Они таким образом составили около судна круг, которого ни один из них не дерзал переступать, хотя они и испускали род рева, будучи раздражены при виде нашествия на их владения.

При втором галсе мы нашли их столько же на противоположном берегу. Они, по видимому, водились на острове в большом количестве. Эта уверенность очень нас обрадовала, и мы вознамерились остановиться здесь на несколько дней — именно на время, необходимое для наполнения наших бочек жиром и посола нескольких кож, а потом поспешить в Сидней, не напугав слишком тюленей, с целью возвратиться сюда до зимы с командой двадцати пяти или тридцати человек и заняться ловлей этих животных.

С каждым часом мы углублялись в залив, который постепенно расширялся на расстоянии шести или семи километров. Потом он начал снова суживаться полуостровом, принадлежавшим к Аукланду, подымавшимся над водой в виде горы, вышиной около пятисот футов. Впоследствии мы назвали его полуостровом Мусграва.

Со шнуром в сорок метров, на котором висит шестифутовый лот, Алик продолжает искать дна и не находит даже в шестидесяти метрах от берега. Это беспокоит нас немного, ибо ветер начинает утихать постепенно и грозить заштилеть, вследствие чего мы желали бы бросить якорь до наступления ночи.

Солнце село за горами, и я спустился в каюту, где два часа проспал там сладким сном, какой посылает нам выздоровление, как меня разбудил Мусграв, вошедший справиться с барометром.

— Не знаю, сказал он, — что готовится, но небо заволокло, и темно, как в подземелье. Барометр не опускается, и потому я надеюсь, что мы отделаемся дождем. Откровенно признаться, я предпочел бы теперь быть в открытом море, нежели между этими двумя берегами. Если бы еще продлился ветер, мы могли бы держаться почти на половине пролива в ожидании рассвета, так как не нашли якорной стоянки, но в этот штиль мы положительно во власти воды.

— Действительно, отвечал я, — прилив или отлив могут бросить нас на какую-нибудь скалу, которой мы не заметим в темноте.

— Одно только меня успокаивает, — возразил Мусграв, — что прибой волн у берега довольно далек, пока это будет продолжаться, я не потеряю уверенности, что мы находимся почти посредине пролива.

Он закурил трубку и вышел на палубу, где и ходил несколько времени взад и вперед у меня над головой.

Невзирая на довольно опасное наше положение, я снова уснул, как опять был разбужен шумом проливного дождя. Я услышал также голос Мусграва, отдававшего некоторые приказания, и понял, что поднялся ветер.

Всю ночь шел дождь без перерыва. На рассвете мы очутились в уровень с полуостровом, и могли видеть длинное пространство воды, идущее к северу, потом поворачивающее к западу, в то время как другая часть залива простиралась к северу. Мы избрали этот последний путь.

Мы повернули за мыс полуострова и увидали широкий залив, он разветвлялся на два рукава. Мы продолжали идти на север, вскоре перед нами открылся чудесный бассейн, со всех сторон стесненный высокими горами, только с востока берег был низкий, кряж невысоких холмов тянулся внутрь восточного берега и делил его на две узкие долины. Вдоль по долинам струились звонкие ручьи и с шумом впадали в тихий бассейн.

Весь берег был изрезан неправильными, почти остроконечными утесами; все эти утесы были вышиной от четырех до десяти метров. Здесь и там виднелись зеленые пятна над водой; это было не что иное, как морские растения, выросшие на подводных камнях, близких к поверхности. В глубине заливов можно было заметить узкий и каменистый морской берег, покрытый валунами или осколками скал, песка нигде не было видно.

К трем часам пополудни дождь перестал, ветер усилился. Шхуна продолжала лавировать. Мы пришли наконец в один залив (впоследствии мы назвали его залив Кораблекрушения), в котором нашли песчаное дно, годное для якорной стоянки. Измученные товарищи бросили якорь, который ушел на семь брос в глубину. Мы остановились вечером 2 числа. Это была только временная стоянка, с наступлением дня хотели отыскать для этого место удобнее, более защищенное от ветра и волнения. К несчастью, часа через два, мы должны были бросить второй якорь, чтобы устоять против сильного порыва северо-восточного ветра.

Вскоре мы убедились, что выбрали самое невыгодное положение для шхуны: пока восточный ветер не утихнет, до тех пор нам грозит опасность. Мы, к сожалению, стояли так близко к берегу, что шхуне оставалось только не много места, чтобы вертеться на якорях и не ударяться о скалы. Мы думали сняться и выдержать бурю в открытом море, но это было уже невозможно; немного ниже выдавалась острая скала, на которую непременно бы бросило шхуну, прежде чем мы успели бы повернуть ее и войти в пролив. Делать было нечего; мы решили оставаться на месте до рассвета, до тех пор погода могла перемениться, а если и нет, то во всяком случае, легче управлять кораблем днем, нежели ночью.

Иногда порывистый ветер как будто утихал на одно мгновение, но потом опять поднимался с новой силой, со стоном и завыванием.

В половине одиннадцатого, после одной из тех минут, когда буря как бы вздыхает, страшный порыв ветра с дождем, или скорее, тромба соленой воды, налетела на нас. В туже самую минуту раздался с носа шхуны голос Алика, он кричал, что одна из якорных цепей оборвалась. Это известие привело нас в отчаяние. С этой минуты нас стало увлекать к берегу, один якорь не мог удержать шхуны, а у нас не было другого якоря, чтобы задержать ее.

В полночь раздался первый легкий удар в корабль, за ним следовали другие, один сильнее другого, по мере того как мы приближались к скалам. От каждого удара у нас сжималось сердце, каждый удар нам говорил об ужасной участи, которая нас всех постигнет.

У нас еще была последняя надежда. Мы бросили якорь во время отлива, а теперь, с каждой минутой, с наступившим приливом, вода прибывала под килем. Мы надеялись, что до отлива, т. е. в продолжение четырех часов, буря может быть уляжется. К тому же Графтон был так хорошо построен, его сруб был так крепок, что несмотря на сильные удары скал, в трюме еще нигде не оказалось течи.

Боже мой! И эта последняя надежда скоро была отнята; буря, вместо того, чтобы утихать, с каждыми мгновением становилась все сильнее и сильнее. Ветер превратился в настоящий ураган. По мере того, как прибывала вода, он нес нас все ближе и ближе к берегу.

Через несколько минут мы почувствовали ужаснейший удар в киль, послышался оглушающий треск. Эта минута была ужасна! Киль пробило острой скалой, и часть его унесло морскими волнами; на следующее утро мы нашли обломки киля на берегу. Вода хлынула в пробитое отверстие корабля и наполнила в несколько мгновений весь трюм. После этого удара мы не двигались больше с места. Волны с яростью разбивались о бок корабля, заливали палубу и уносили части снастей в море. Мы с трудом успели спасти остатки наших съестных припасов, наши вещи и различные корабельные снаряды. Все эти вещи мы крепко накрепко привязали к люку каюты. Каюта помещалась на корме корабля и была местом, самым защищенным от бури. Мы покрыли все вещи просмоленным холстом и под один край холста сели, прижавшись друг к другу, продрогшие и измокшие; так мы дожидались рассвета.

Ночь южного лета была коротка, и не больше как через час начало светать.

Целый час! Это очень короткий срок тому, кто проводит его в спокойной, обыденной жизни! Но в страшном положении, в котором мы находились, ожидая, что вот-вот ураган нас сорвет с палубы и сбросит в бурное море, где нас тотчас же потопят волны или убьет остроконечной скалой! О, с какой ужасной медленностью тянутся тогда минуты!

Лишь только рассвело, мои товарищи вышли из под импровизированной палатки, чтобы взглянуть, что делается вокруг. Ветер бушевал все также яростно, дождь лил ливмя, время от времени налетал сильный шквал, высоко поднимал могучие зеленые волны, срывал с них белую пену и уносил их высоко вверх, как белое облако. По обе стороны шхуны крутилось и пенилось разбушевавшееся море и тысячью волнами разбивалось о береговые скалы: мы не далее пятидесяти метров стояли от берега. В узком месте, которое нас отделяло от земли, море не так волновалось; "Графтон", теперь почти обломок, загораживал, как барьером, это узкое пространство воды от бушевавших волн, которые, разбиваясь об его крепкие бока, с шумом уходили назад в море.

Нам оставалась наша лодка (длиною в четыре метра, в полтора метра ширины, и в полметра глубины), построенная из толстых кедровых досок. Как все корабельные шлюпки, она была привязана крепкими канатами на своем обыкновенном месте. Хотя лодка была не особенно прочной постройки, но до сих пор нисколько не пострадала от бури, потому что была перевернута килем вверх, и таким образом представляла крепкий свод, который не могли разбить морские волны. Надо было отвязать ее и спустить на воду, чтобы нам доехать до берега. Это было очень опасно, но было единственным средством к нашему спасению; "Графтон" каждую минуту мог разбиться вдребезги от напора разъяренных волн, которые с яростью бросались на несчастную шхуну.

Моим товарищам удалось спустить лодку за борт; никаких несчастий при этом не произошло, и ограничилось несколькими неважными ушибами. Через минуту лодка плавала подле нас под прикрытием корабля.

Я просил, чтобы меня оставили на шхуне, потому что я сам походил на обломок корабля, который бросали товарищи. Но они не хотели меня слушать. Они положили в лодку часть вещей, которые накануне вынесли на палубу, помогли мне сойти и потом уже сами разместились на скамейках.

Мусграв взял самый длинный канат из тех, которые у нас были на корабле, и один конец привязал к одному из концов борта "Графтона" и понемногу развертывал канат до тех пор, пока мы не подъехали довольно близко к береговым скалам. Тогда он привязал канат к корме лодки, так что, несмотря на сильный ветер и волны, которые ее несли к берегу, она оставалась неподвижной. Потом Алик взял другую веревку, одним концом привязал к носу лодки, другим концом обвязал свою талию и бросился в волны.

Это было ужасная минута! От ловкости и силы Алика зависело наше спасение. Но Алик только казался апатичным, а вместе с тем был чрезвычайно энергичен и, как большая часть своих соотечественников, отлично плавал. Море волновалось и бушевало вокруг него, но мы видели, что он плыл совершенно спокойно; вот одна громадная волна разбилась о берег, в туже минуту Алик в два могучих удара был уже подле острой скалы, он вскочил на нее и уцепился за нее руками. Волна отхлынула назад, и прежде чем новая успела набежать на скалу и оторвать Алика, он был уже на другой, более высокой скале, тут волны не могли уже его достать. Через мгновение он привязывал веревку к крепкому дереву на берегу.

Он вскочил на скалу и уцепился за нее руками.

Туго натянутая веревка довольно круто спускалась от дерева к маленькой лодке. Посредством блока, в который была пропущена вторая веревка, один конец которой прикреплялся к лодке, а второй был брошен Алику, мы переслали ему сперва просмоленный холст. Алик развесил его в виде палатки. По мере того, как мы присылали ему различные вещи по веревке, он устанавливал их под ней. За вещами пришла моя очередь. Мусграв посадил меня на свою спину, привязал к себе, схватил блок и бросился в воду.　

Мы были несравненно тяжелее всех предыдущих тюков и веревка сильно опустилась, но все таки мы оставались над водою. Нам приходилось подниматься вверх по веревке, это было чрезвычайно трудно и опасно. Была минута, когда Мусграв, изнемогая от усталости, готов был бросить веревку; мы были связаны, и непременно оба погибли бы; к счастью, Алик поспешил к нам на помощь и почти стащил нас на скалы.　

Мы были связаны, и непременно оба погибли бы.

Наконец Джорж и Гарри тоже присоединились к нам. Лодку мы оставили пока на волнах между веревками.　

Так как в лодке могло поместиться только небольшое число вещей, то мы и взяли с собою самые необходимые. Остальные остались на палубе "Графтона", прикрепленные к люку и закрытые просмоленным холстом. Это было: несколько мешков с солью, ящик Мусграва с географическими картами, инструментами, необходимыми для навигации, и большая часть его вещей; потом мой ящик, в котором находилось также мое ружье и секстант, еще ящик, куда мы сложили различные хозяйственные принадлежности: тарелки, ножи, вилки и т. д., которые мы употребляли за столом в каюте; кроме того у нас был большой железный котел, назначенный для топки тюленьего жира.　

С собой мы взяли конечно лучшую часть остававшейся провизии: бочонок сухарей, весивший около двух пудов с половиной, бочонок с десятью фунтами муки, два фунта чая и три Фунта кофе в жестяных ящиках, около десяти фунтов сахара, немного солонины, состоявшей из пяти кусков говядины и двух кусков свинины, почти фунта перца, полбутылки горчицы, немного соли, шести фунтов табаку, принадлежавших Мусграву и мне; мы его разделили поровну, между собой; с нами был еще маленький железный чайник, в котором наш повар Гарри обыкновенно кипятил воду.