Крушение шхуны "Графтон"

ГЛАВА XVI

Скала с пещерой. — Нас застал туман. — Путешествие в Центральную гавань. — Смородина — Невыполнимая мысль.

Стояли ужасные холода в течение трех дней, и еще три дня непрерывной бури или страшного урагана, который дул со всех сторон с необычайной силой, и казалось, каждую минуту готов поломать все деревья; вот все, что случилось в последнюю неделю.　

Сегодня, 9 августа, ветер стих; небо опять ясное, и бури как будто не бывало. Алик и я, мы вздумали подняться на гору, которая страшной громадой возвышается за нашим домом. На эту гору уже взбирались наши товарищи, но ни Алик, ни я не были тогда с ними.　

С трудом добрались мы до вершины, и оттуда увидели тот чудный вид, о котором с таким восторгом рассказывал Мусграв. — Тысячи вершин точно столпились и остроконечными зубцами точно лезут одни через другие; вот тут перерезала их прелестная долина, а там грозная черная пропасть, и все это точно потонуло в необозримом, спокойном океане.　

В нескольких шагах от нас — вершина скалы; на ней черная пещера. Товарищи наши не успели тогда до нее добраться и мы вздумали теперь осмотреть ее. Пришлось идти по очень узкому скалистому кряжу: дорога длинная, опасная, но мы прошли ее благополучно. Вблизи эта пещера нам показалась кратером старого потухшего вулкана; одна из сторон его обвалилась, другая же совсем уцелела и полусводом нависла над пропастью. Кругом все покрыто гарью, шлаком: на менее поднятой стороне можно различить ложе потока лавы; видно, как он спустился в долину, к подножью того склона гор, который против порта Карнлея.　

Мы спустились в пещеру и принялись внимательно ее рассматривать; черные, ноздреватые бока ее доказывали свое вулканическое происхождение. Все это было очень занимательно и мы радовались, что наше путешествие так удачно; но на возвратном пути нам не посчастливилось. Оставив пещеру, мы сделали почти полдороги, когда нас охватил густой туман; мы попали в облако. Положение наше становилось критическим. Мы стояли на узком гребне, боясь тронуться с места, дорожка была так узка, что ежели бы сделать неосторожный шаг, мы слетели бы в глубокую бездонную пропасть.　

Но вместе с тем оставаться в этом леденящем холоде без движения было невыносимо и опасно. Если оцепенение, которое нас охватывало, окончательно отняло бы у нас силу, если мы, несмотря на всю нашу волю не поддаваться, все таки впали в ужасный предсмертный сон, тогда мы пропали бы, мы погибли бы на этой пустынной вершине. Друзья завтра пошли бы искать нас и конечно нашли, но в каком виде? Завтра должно быть они придут; но завтра уже будет поздно.　

Прошло около часа с тех пор, как мы оставались в этой непроницаемой белой массе тумана, мы оплакивали свою судьбу и бранили себя за неосторожность. Чтобы согреться, Алик крепко прижался ко мне; я держал его за руку и с ужасом замечал, как леденею и перестаю чувствовать его прикосновение. К нашему счастью подул ю. з. ветер и окружавшее нас облако всколыхнулось и начало редеть.　

Как холоден, как резок был ветер, но с какой радостью мы выносили его резкие порывы, потому что с каждым новым напором он клочками рвал облако, то седое облако, в котором мы были пленниками! Как только прояснило, мы быстро двинулись в путь, нам необходимо было движете, чтоб отогреть окоченевшие мускулы. Домой дошли мы совсем без приключений, но вернулись в хижину только в полночь, где нас ожидал теплый ужин.　

На другой день шел дождь, и мы не предпринимали никаких путешествий, зато через день спустили лодку, чтобы съездить в Центральную гавань; ее мы еще не видели.　

Это самый маленький и узкий морской рукав из трех разветвлений порта Карнлея. Он также глубок, как и два других рукава, исключая того места, где залив круто поворачивает на юг. Заливчик в семь локтей глубины мог бы служить славной гаванью, теми более, что в ней могли бы поместиться несколько судов, дно его песчаное и местами покрыто тиною и остатками раковин. В залив втекают несколько ручьев; во время отлива они далеко змейками извиваются по его мокрому, крупному гравелю. Один из ручьев, самый южный, стекает с ближайшей горы, которую за ее широкие уступы мы прозвали Вавилонской башней.　

Вот мы пристали, вытащили лодку на землю и пошли осматривать берег. Я порядочно отстал от товарищей; вдруг заметил на опушке частого кустарника что-то очень красное. Я конечно подошел и увидел, к моему изумлению, кусточки обсыпанные красными маленькими ягодами, которые казались совсем спелыми. Маленькие, жесткие и густые листья кустарника походили на листья мирты.　

Меня удивляли эти совершенно мне незнакомые плоды, совсем спелые, и в такое позднее зимнее время. Я попробовал, сначала со страхом одну ягодку, потом еще и еще; они были очень вкусны. Величиной, формой и вкусом они походили больше всего на смородину, только ягоды не висели на ветке кистями, а каждая сидела отдельно на крепком, толстом стебельке, выходящем из пазушки листа, или из веточки. Ягоды до того густо покрывали кустарники, что издали он казался большим красным шаром с редкими зелеными пятнышками листьев.　

Обрадованный такой находкой, я бросился было бежать к друзьям, чтоб объявить им о счастливой находке и угостить их вкусными ягодами; но остановился, увидя то, что происходило в нескольких шагах от меня.　

У товарищей тоже была находка. Когда я ушел от них к кустарникам, они обернулись, не слыша за собой моих шагов, чтобы посмотреть, куда я делся. Но вместо меня увидели вдали на песке морского льва; вода еще струилась с его косматой гривы; он подошел к лодке и с большим вниманием осматривал ее снаружи и с внутри. Не долго однако он смотрел; соседство лодки, должно быть, ему показалось небезопасным, он высоко поднял голову, поглядел во все стороны, сердито зафыркал и одним прыжком нырнул в воду.　

В туже минуту Мусграв наклонился к земле и тихо пополз к лодке. Когда я увидел его, он присел за ней и не шевелясь, держал мое ружье на прицеле, готовясь выстрелить в ту минуту, когда лев покажется опять.　

Мусграв, не шевелясь, держал ружье, готовясь выстрелить.

Но зверь вместо того, чтобы снова выйти на берег, казалось удалялся от него. Но нет, я ошибался; он снова приблизился, опять отплыл, и плыл вдоль берега, где лежала лодка; казалось, ему жаль было с ней расстаться. По временам он высовывался из воды так, что голова и плечи ясно были видны, а там, где помельче, он даже приподнимался на плавниках и пристально смотрел на вещь, которая его, как видно, сильно занимала.　

Мусграв побоялся, что лев уплывет слишком далеко, он выбрал ту минуту, когда зверь высунул голову из воды и неподвижно смотрел на необыкновенное для него зрелище; выстрел раздался, пуля попала в череп, и животное исчезло под водой.　

Минуту спустя мы сидели в лодке и гребли изо всех сил. Длинная, красная полоса крови показывала место, где лежал зверь, истекающий кровью. Место было не глубоко, всего три или четыре фута воды, ничего не стоило бы его вытащить, но он быль так тяжел, что с ним лодка села бы непременно на мель, поэтому мы предпочли протащить его за собой до берега.　

Вытащив зверя, я повел друзей к кустарничку и показал им свою незнакомую, невиданную до тех пор смородину; все пришли в восторг и ели, кто сколько мог. Еще несколько таких же кустов в одну минуту обобрали; никогда еще нам не удавалось здесь съесть что-нибудь такого вкусного и в таком большом количестве.　

Я сорвал несколько веток в надежде отвезти их в общество акклиматизации ботанического сада, если мне когда-нибудь удастся вернуться на родину. Нет сомнения, что если заботливо заняться этими отростками, то к числу других прибавилось бы еще одно полезное и приятное растение.

Возвращаясь на берег, Гарри палкой убил молодого альбатроса. Присоединив его к остальной добыче, мы весело пошли домой. День быль удачный…　

Так шли дни за днями, то наша охота приносила нам довольство, то наступали дни голода. Весь сентябрь ни на охоте, ни на рыбной ловле ничего особенного не случилось. Особенно длинен и скучен показался от того этот месяц, что все время была дурная погода и не было возможности выходить из дома.　

Ураганы, дожди, град, холодные туманы, все воздушные демоны, казалось, собрались в эту пору года на этом неприветливом месте.　

Наконец и октябрь наступил, а с ним пришла надежда на спасение. Самая жестокая пора года — зима, прошла, наступало время, когда нас начнут искать; может быть правительство, или наша компания вышлют корабль из Сиднея.　

Со дня на день ожидание усиливалось. Мусграв предложил поставить сторожевого на скалистом полуострове, который назвали его именем; с тем, если вдали покажется какой-нибудь корабль, то сторожевой должен тотчас зажечь приготовленный заранее огромный костер, разложенный на самом высоком и выдвинутом в море утесе; кто-нибудь из экипажа корабля наверное заметит огонь и наверное спустит шлюпку, чтоб взять сторожевого, а он проведет экипаж корабля в Камп-Кове; здесь шлюпка, защищенная от бурь и от волн, станет на якорь; наш сторожевой прибежит в Эпигуайт и известит товарищей; и наступит блаженный час: мы скажем прощай, прощай на веки, Аукланд!　

Мечтая таким образом и делая разные предположения, мы 4 ноября поплыли отыскивать место, годное на то, чтоб кто-нибудь из нас остался там сторожевым. Мы обогнули скалистый утес, и убедились, что наш флаг еще стоит на месте и совсем цел; мы поплыли вдоль того скалистого берега, который против входа в гавань. Завернув в маленькую бухточку, мы подплыли к выступу, который далеко врезался в залив. Место казалось вполне подходящим для нашей цели. Мы вскарабкались на утес, и с него увидели не только гавань Карнлея, но еще два выхода в открытое море.　

Итак, место было найдено; оставалось привести в исполнение задуманный нами план; теперь только мы увидели, как это трудно и даже невозможно. Утес отстоял слишком далеко от Эпигуайта; приходилось бы устроить для сторожевого шалаш и постоянно доставлять ему необходимые съестные припасы. К тому же, нас для этого было слишком мало. Один из нас пятерых сделался бы сторожевым; второй не может отлучаться от дома; значит остались бы только трое для охоты и для добывания припасов, а это слишком трудно; охота бывала редко счастливая и тюлени с каждым днем становились реже. И, может быть, все это напрасно, дожди и дурная погода помешают началу навигации.　

К тому же в ураганы, здесь случающиеся, сторожу нельзя оставаться в шалаше, пришлось бы построить какую-нибудь хижину или сторожейку, а мы по опыту знали, как долго и трудно строить без порядочного леса и орудий.　

Пришлось бы ходить на работу так далеко от нашего жилья, и работа эта наверное продлилась бы несколько недель, а пока мы будем строить, кто же станет нас кормить? Мы и так еле-еле находим необходимую нам пищу.　

Итак, наш план был неосуществим; это была просто фантазия, придуманная в минуту отчаяния; рассудив хорошенько, пришлось отказаться от нее.　

Печально опустив головы, пошли мы домой. Как сильно уменьшилась наша надежда на помощь людей! Что станется с нами, если ни один корабль не придет сюда! Что, если мы всеми оставлены, забыты, обречены может быть навсегда остаться здесь. Что, если мы, несчастные, осуждены вечно бороться с голодом и непогодами; нет, мы не вынесем этого, потому что и так мы с каждым днем все больше и больше теряем силу в этой тяжелой, мучительной борьбе.