Крушение шхуны "Графтон"

ГЛАВА XXII

Мусграв возвращается на Аукланд и привозит наших двух товарищей. — Рассказ о его путешествии. — Труп в Порт Россе.

Наше приключение быстро разнеслось по всему городу; как только о нем узнали, жители пришли взглянуть на нас и выразить нам свое сочувствие. Одни перед другими предлагали нам свои услуги. Один знатный и важный житель города, Колерс, предложил нам остановиться у него, и мы охотно согласились. Он отдал в наше распоряжение три больших, хороших комнаты. Доктор Инн сейчас приехал к нам, лечил нас и не хотел брать с нас никакой платы, кроме благодарности; нужно сказать, он во все время моей болезни был необыкновенно внимателен.　

После болезни, которую я перенес в начале путешествия, от которой на острове Кампбелле я чуть не умер, во мне остались очень неприятные последствия, у меня еще тогда опухли ноги. С тех пор они не поправлялись; последнее время на Аукланде, особенно от разных работ в кузнице, где я должен был все стоять, они еще хуже разболелись. Последние же пять дней и пять ночей, проведенные в лодке без всякого движения, в холоде, в сырости еще ухудшили их состояние. Я только с трудом мог сделать нескольо шагов, и то сильно опираясь на палку.　

Мусграв и Алик оба были сложены очень крепко; они пострадали меньше меня; несколько дней тихой, спокойной жизни совсем возвратили им прежнюю силу и прежнюю энергию.　

На другой день после нашего приезда в Инверкаргиль Мусграв пошел к правительству этой местности. Он дал правильный отчет о погибели шхуны "Графтон" и просил у них помощи, которую бы тотчас послать за несчастными товарищами, оставленными на Аукланде.　

Мы ни минуты не сомневались в готовности помочь нам. Как же мы ошиблись! Мусграву отказали в просьбе. Ему отвечали, что правительство не было теперь в состоянии посылать корабль, но что об этом подумают и пошлют, когда будет возможность. Когда можно! А в это время наши несчастные друзья может быть страдают от голода: они будут считать дни, часы, и наконец отчаяние овладеет ими. После будет уже поздно!　

Тогда один богатый и знатный житель города Макферсон, родом шотландец, придумал обратиться к обществу. Многие горячо приняли благородное намерение, собрали народный совет, и сейчас же составилась подписка. На другой же день собрали такую большую сумму, что она могла заплатить за все издержки экспедиции на Аукланд.　

К несчастью, на всей реке в эту минуту, кроме Flying-Scud и еще нескольких плохих рыбачьих лодок, не было никакого другого корабля. Ожидали много хороших больших шхун, но когда они придут? И если это и скоро случится, то они, прежде чем пустится в новый путь, будут долго разгружать товары. А как решиться на такую долгую отсрочку? Собрание после всех рассуждений на митинге, на который пригласили и нас, решило, что выбор должен пасть на Flying-Scud. Хотя куттер этот и не поднимал много тонн, и казался недостаточно велик для сильных бурь, которые ему придется вынести; зато, если взять во внимание прочность постройки, отличную оснастку и паруса, то он все таки годился для этой экспедиции. Тотчас его снабдили не только съестными припасами на два месяца, но, кроме того одеждой, теплыми одеялами, лекарствами и всем вообще, что предполагали, может понадобиться.　

Сам Кросс был моряк; он отлично умел управлять своим куттером и не терялся во время опасности; но все это, как он сам говорил, только до тех пор, пока земля у него оставалась в виду; он положительно не решался пуститься в открытое море. Приходилось послать еще с ним другого опытного моряка. Это составляло большое затруднение; никого способного на это не было.

Никого, кроме Мусграва, который в этом случае выказал такое мужество и такую преданность, к какой мало кто способен. Только отдохнув от усталости, страдая от нарыва на руке, он первый вызвался управлять маленьким куттером и идти спасать двух бедных пленников.　

Повинуясь прекрасному чувству человеколюбия, благородный Мусграв сумел подавить в себе стремление увидеться со своими и обнять свое семейство, недавно избегнув смерти, он опять пошел навстречу опасности, и все это, чтоб спасти друзей, чтоб выполнить долг, который он считал священным. Такой поступок нельзя иначе назвать, как геройством, и я с большой радостью и гордостью называю его так.　

Пять дней спустя после того, как мы пристали, я на прощание пожал руку моему другу и обнял его; с особенно тревожными чувством следил я, как отплывал он на Аукланд, чтобы идти на маленьком Flying-Scud. Толпа народа покрывала берега реки, и крики восторга провожали его.　

Прошли две, потоми три недели. Опираясь одной рукой на плечо Алика, другой на палку, еле передвигая ноги, ходили я каждый день на пристань. Целые дни смотрел я в морскую трубку и с усиленными вниманием вглядывался во всякую белую точку, показавшуюся на горизонте, каждый день надеясь увидеть Flying-Scud, и каждый вечер, все печальнее и печальнее возвращались мы к нашему гостеприимному Колерсу.　

Так прошел месяц, потом еще пятнадцать дней, еще неделя. А их все нет. Это непонятное замедление нас сильно тревожило. Как нарочно, все последнее время погода стояла дурная; неужели опять случилось несчастье, и друзья наши погибли? Жители Инверкаргиля принимали большое участие и тоже беспокоились; те из них, кто больше всего помогал в этом деле, горько сожалели, что позволили Мусграву поступить хотя и благородно, но неблагоразумно. Некоторые поговаривали о том, как бы послать вторую экспедицию, которая бы разузнала об участи первой.　

Начались даже необходимые приготовления; однажды утром береговой телеграф, поставленный на скале при входе в Нею-Ривер, дал сигнал, что какой-то куттер показался на горизонте. Он приближался… это Flying-Scud.　

Счастливая новость мигом разнеслась по городу. Тяготившая так долго печаль исчезла, все жители радовались. Вот огромная толпа, как и в день отправления, спешит на берег, все хотят поскорее взглянуть на нашего общего друга и присутствовать при его возвращении.　

Вот и он; он пристает, Джорж и Гарри тоже с ним.　

Нет, никогда не забуду я той бесконечной радости, какую я почувствовал, что мы опять все пятеро вместе, веселые, здоровые, и в гостеприимном городе! Мы бросились друг другу в объятия и не могли ничего сказать, кроме одного слова: Спаслись, спаслись!

Толпа с триумфом хотела нести Мусграва на руках, но он был настолько же скромен, насколько отважен; он решительно отказался, и мы, окруженные толпой, дошли до дома Колешера. Вечером, по случаю торжества собралось у нас общество; кроме нас и семейства нашего хозяина пригласили довольно много самых знатных лиц Инверкаргиля. Всем хотелось поскорее узнать подробности путешествия и причины замедления Мусграва. Вот, что он нам рассказал.　

"Вы, конечно, все помните, — говорил он, — что мы пустились в путь при самом благоприятном ветре, он дул с с.-з., но скоро переменился, сначала на западный, а потом подул с юга, так что скоро сделался совсем противным. Ничего не оставалось делать, как пристать к порту Адвентюру, где нам пришлось остаться восемь дней.　

Наконец удалось сняться с якоря, и мы быстро дошли до группы островов Снар (Snares); мы уже ясно их различали на горизонте, как налетел сильный, противный шторм и заставил нас повернуть назад. От неправильного уклонения компаса на Flying- Scud мы сбились с пути. Когда по нашим расчетам мы должны были подойти к Стюарту, оказалось, что мы взяли на шестьдесят миль в сторону. Однако я воспользовался той минутой, когда на мгновение проредели облака и выглянуло солнце, и с помощью секстанта приблизительно определил наше положение. Я стал держать на восток, и скоро мы укрылись в Paterson’s Inlet, длинном узком заливе, который служит отличной гаванью на восточной стороне Стюарта. Там я достал отличный компас у одного жителя Лаури. Он родом из Шотландии, поселился там и торгует лодками. Там же я познакомился с очень замечательной личностью из племени маори, именно с Тоби. Туземцы считают его своим начальником, и он правит островами Стюарт и Робук. Дикарь этот высокого роста, атлетического сложения; красивое лицо его — медного цвета, он спокойного, тихого характера и очень умен. Он предпочитает жите на Робуке, на меньшем из островков, потому что ему нравится общество миссионеров, поселившихся там несколько лет тому назад. Они построили дом для себя, часовню и школу. Тоби, несмотря на то, что ему уже было сорок пять лет, выучился английскому языку и владеет им очень хорошо. Он понял все превосходство европейцев и какая выгода для него и для его племени, если они останутся в дружеских отношениях, поэтому он обращается с белыми очень осторожно и необыкновенно ласково. Он всячески старался, чтоб это маленькое общество людей мирных, образованных, хорошо знающих науки и искусства, осталось посереди его подданных, и чтоб внесло в его землю то высшее образование, которого ему не доставало, но перед которым он преклонялся.

Все пять дней, которые непогода задержала нас в Paterson’s Inlet, мы часто виделись с Тоби, как дикарь он привык жить в лесах, однако не чуждался нас. Он часто приходил к нам на куттерили вечером к Лаури. Он слушал наши рассказы с напряженными вниманием; иногда вмешивался в наши разговоры; меня поражали его верные и правильные суждения, которые он высказывал всегда живописным картинным слогом.　

Когда он узнал, куда я еду, он сообщили мне одно неоцененное сведение. Он прежде ездил на острова Снарес охотиться за тюленями и сказал, что на западной стороне самого большого из них есть маленькая бухта, в которой небольшое судно всегда может спастись от бури. Значит, если на дороге нас застигнет непогода, то нам нет необходимости возвращаться на остров Стюарт, и у нас на полдороги найдется эта гавань.　

Так и случилось. Когда вторая налетевшая буря улеглась, нам все мешали то штиль, то южный противный ветер. Наконец, на двадцатый день по отъезде из Инверкаргиля, ветер подул с севера и мы направились к Аукланду. Через сутки мы переехали цепь подводных скал на северной стороне группы и, держась вдоль берега, мы шли по направлению к Порту Карнлею. Во время этого переезда нам показалось, что над одной из прибрежных скал вьется струйка дыма. Я стал уже бояться, что Джорж и Гарри оставили наш домик и переселились на другое место. Тогда нам будет очень трудно найти их. Но кто знает, так ли это? То, что мы приняли за дым, мог быть остаток тумана, залегшего в ущелье скалы.　

Вход наш в залив Карнлея равнялся настоящей ожесточенной борьбе с ветром, которая длилась целых три часа. Потоки ливня с градом били нам прямо в лицо. Мы поставили куттер совсем носом против ветра и тут увидели, как хороши паруса Flying-Scud. Он шел против ветра с непостижимой скоростью. Нос куттера так и резал воду, и рассеченные волны, шумя и пенясь, обдавали нас своими брызгами. Мы все были на палубе, всякий на своем месте. Я стоял на носу и давал знать, когда поворачивать и начинать новый галс; Кросс правил рулем, два матроса, составлявшие нашу команду, держали веревки, готовясь спустите паруса, если сильный шквал налетит и готов будет сломать мачту, которая гнулась, точно тростник, или перекинуть куттер, который совсем накренило на бок. Истомленные, усталые, доехали мы до Камп-Кове, и как же мы обрадовались, что в этом тихом месте можно стать на якорь!　

На другой день буря успокоилась и мы вошли в залив Крушения, как раз против остатков Графтона. Только, когда мы завернули за мыс Райналь, мы увидели нашу хижину. Тонкая струйка дыма вилась над трубой; дым рассеял все наши опасения: друзья были живы и не покинули Эпигуайта.　

Маленькую лодочку куттера спустили на море. Кросс и я сели в нее и в несколько взмахов весел пристали к берегу. Гарри первый увидел нас. Он поднял руки к небу, закричал своему товарищу и упал на землю без чувств. Джорж вышел из избушки, увидел нас и кинулся нам навстречу. "Милый капитан, голубчик Мусграв, — кричал он, — как я рад." Он не выпускал моих рук и слезы лились из его глаз. Он был в таком восторге, что не знал, что и делать.　

Гарри первый увидел нас.

Однако он скоро опомнился и пошел со мной на помощь бедному Гарри; обморок его продолжался. Кросс брызгал ему в лицо водой, которую зачерпнул шляпой из соседнего ручья. Долго все наши ycилия оставались напрасны; наконец Гарри тяжело вздохнул, открыл глаза и мог говорить. Но слабость от этого сильного потрясения осталась у него на три дня.　

Несколько минут спустя мы все переехали на куттер и пустились в путь к Камп-Кове, где через полчаса мы стали спокойно на якоре.　

Как весело было смотреть, как наши два товарища, переодевшись во время переезда в новое платье, ели теперь за обе щеки бисквиты и картофель, который повар куттера успел уже сварить на ужин. Когда они поели, начались рассказы. Они нам рассказали, что удивлены и очень счастливы, что все мы живы, потому что считали нас погибшими. Скоро после нашего отплытия на Несокрушимой, налетел ужасный порыв ветра, нельзя было вообразить, чтобы лодку не залило и не потопило. Они уже потеряли всякую надежду на спасение и были очень несчастны; никогда еще они так не страдали; отуманенные печалью, им на ум приходили самые мрачные намерения…"　

Тут Джорж встал и прервал Мусграва.　

"Он вам не все говорит, вскричал он, покраснев до ушей. Мы поспорили, и однажды даже подрались. Мы хотели расстаться и разойтись жить в разные стороны. Но это была моя вина, я признаюсь в том и сознаюсь, что очень сожалею, что это случилось."　

— Не правда, это не так, — возразил Гарри, тоже вставая и пожимая руку своего друга. — Я тогда был сердит; я первый начал.　

Англичанин уверял, что он один был виноват, португалец настаивал на своем и обвинял себя. Одну минуту эти двое взрослых детей, оба одинаково великодушные, готовы были снова возобновите спор и тем доказать нам, что каждый из них был неправ. Мы все расхохотались, и они оба сконфуженные сели по местам, а Мусграв продолжали свой рассказ.　

"Мы торопились вернуться поскорее в Инверкаргиль, а потому, хотя погода стояла не слишком хорошая, мы на другой же день снялись с якоря. Когда наступила ночь, ветер стал свежее, барометр сильно упал; мы решили, что благоразумнее остановиться в Порт-Росс или в заливе Сары. Я очень обрадовался случаю заехать и увидеть эту гавань. Этот узкой залив — длиною от семи до восьми миль — тянется сначала на юг, потом под прямым углом поворачивает на запад. В этой то части, которую капитан Лори назвал своим именем, мы остановились.　

На другой день мы осмотрели его берега; нашли остатки зданий, построенных семнадцать лет до того мистером Эндерби из Лондона, и покинутые два года после основания. Среди густого кустарника, недалеко от берега, видно множество деревянных, обрушенных, развалившихся хижин. Каждая из них стоит посреди маленького садика, огороженного совсем повалившейся загородкой. Между покрывавшей землю травой мы нашли остатки огородных растений, семена которых, должно быть, были завезены сюда колонистами из Европы. Эти несчастные растения в дурном климате совершенно переродились; они снова приняли первобытный, дикий вид, стали жестки, горьки, бессочны, и мякоть их сделалась деревянистой.　

Осматривая развалины, мы пришли к избушке меньше других развалившейся. Крыша, казалось, только что упала. Мы заглянули в хижину и в тот же миг отскочили от ужаса. В одном углу лежал труп. Это был труп человека, умершего за несколько месяцев тому назад.　

Мы превозмогли первое чувство отвращения и подошли поближе. Тело несчастного лежало на кровати из досок, как видно взятых с корпуса какого-нибудь корабля; они лежали на кругляках; слой мха заменял ему тюфяк. Руки лежали вдоль тела, пальцы не были скрючены, все доказывало спокойную, тихую смерть. Одна из ног немного свесилась, другая вытянулась во всю свою длину. Правая нога была обута в башмак; левая, должно быть пораненная, забинтована. Платье на нем было матросское; кроме того, тут и там лежала разная другая одежда, а клеенчатое пальто покрывало тело вместо одеяла.　

Подле постели на полу лежала кучка плоских раковин; моллюски эти находятся во множестве на скалах при отливе моря. Рядом стояли две стеклянные бутылки, одна еще полная пресной воды, другая пустая.　

На постели под правой рукой мы нашли грифельную доску с несколькими строчками. Гвоздь, которым писал он, лежал на ней. Мы попробовали разобрать эти строчки, но ничего не могли прочесть. Слова стерлись от непогоды и от дождя. К тому же они были написаны дрожащим почерком умирающего. Одно слово мы кое-как разобрали, а именно: Iames — имя, составлявшее часть подписи. Другая половина имени, по форме и по числу букв походила на Rigth, но положительно этого утверждать нельзя было. Я привез эту доску и потом покажу вам.　

Каким образом этот человек попал туда? Об этом можно только догадываться. Можно, не ошибаясь сказать, что какой-нибудь корабль разбился и погиб в Порт-Росс или где-нибудь поблизости от него. Должно быть весь экипаж, кроме этого матроса, потонул; кое-что из вещей спаслось, и он употреблял их. А может быть, какие-нибудь моряки после крушения корабля доплыли или были выброшены на берег; но не найдя ничего, чем бы кормиться в Порт-Росс, ушли в глубину острова; дым, который мы заметили на горе, может быть обозначал место, где они живут. Один из них, раненный в ногу, отстал и поселился в хижине, которая обвалилась меньше других. Не будучи в состоянии охотиться за морскими львами, он ел только ракушки и, наконец, умер от голода.　

Это несчастное, оставленное мертвое тело возбуждало в нас особенное сожаление. Всякий конечно вспомнил о себе, что судьба несчастного матроса могла постигнуть каждого из нас. Мы не хотели оставить его без погребения. На другой день мы вырыли яму, похоронили его, помолились над его могилой и поставили деревянный большой крест.　

Потом сложили на разных местах высокие большие костры и зажгли их. Мы надеялись, что пламя и дым привлекут внимание других погибших, если они находятся где-нибудь вблизи. Но это было напрасно, никто не пришел. Я не уверен, что на острове никого нет; мы не могли хорошенько заняться разысканием, и, признаюсь, сомнение это меня мучает. Мысль, что там остались несчастные, которые страдают, как страдали мы, меня постоянно преследует.　

Ветер в это время подул с юга, мы снялись с якоря, и на сорок девятый день по отъезде из Инверкаргиля мы в сильный втер, как вы видели, почти в бурю, вошли в Нью-Ривер."