Кулачные бои в легком весе

Глава пятая

Мне доверили вести лошадь. Это была серая полукровка, помесь уэльского коба и шайра; она знала дорогу и двигалась размеренным шагом, умела тянуть баржу и пригибать голову под мостами. На нее надели шоры, но в них не было нужды: лошадь просто смотрела перед собой и тянула лямку как положено. Идя рядом с ней, вдыхая ее запах, я постепенно наполнялась спокойствием и уверенностью после треволнений того вечера, когда Билл Перри заполучил меня за шесть гиней. Он перебил предложение какого-то фермера, и Томми безумно радовался, что я досталась Громиле. Перри был одной с нами крови и настоящий боец — Большой Том улыбнулся бы с небес. Билл сказал моему брату, что я буду жить у него в Типтоне и родичи смогут приезжать и навещать меня, а потом положил мне на голову большую горячую ладонь, дыхнув на меня пивом. И я не плакала, когда Томми с деньгами в кошельке помчался к маме и остальным сквозь толпу и облако пыли.

Билл поднял меня, и я посмотрела в его большое уродливое лицо. Полюбить такие черты могла разве что родная мать, а мне они не нравились. Но в его глазах, суровых, голубых и блестящих, я кое-что увидела и поняла, что не ошиблась: я знала, куда мы отправимся. Возможно, Большой Том нашептал мне с небес или привиделись сытые братья и сестры рядом с мамой, ведущей под уздцы пони, запряженного в новую кибитку.

Толпа в пивной палатке взорвалась радостными воплями, когда Билл поднял меня на руках и крикнул:

— Вот она — моя дочь! Дочь Громилы!

Кэп отнесся ко мне с добротой и вниманием и держал меня за руку всю дорогу к барже, рассказывая о кобыле и о порте, куда мы направляемся.

— Мы покажем тебе, как водить баржу. Билли — славный парень, у него большое и доброе сердце. Ты научишься его любить.

Я была рада, что у них есть лошадь и меня поставили ухаживать за ней, а еще мне устроили постель из соломы в угольном трюме с той стороны, где стояла плита и было тепло. Я таскала хворост для печки и воду для лошади, а Кэп показывал мне, как одним движением обернуть канат вокруг стойки.

Билл был счастлив. Он сидел у румпеля, прихлебывая пиво из кувшина, и улыбался всякий раз, когда я проходила мимо со своей ношей. Громила был весь в грязи и пятнах запекшейся крови, поэтому я вскипятила чайник и обмыла ему лицо, руки и грудь исходящей паром тряпицей, а Билл все улыбался, глядя на меня точь-в-точь как старый деревенский пес и скаля острые зубы. Костяшки его пальцев пестрели ссадинами, трещинами и вмятинами, и мне постоянно приходилось отжимать тряпку, пока я пыталась отмыть его руки от грязи и копоти. Потом Громила натянул рубашку и жилет и затянул песню о девушке с баржи, которая полюбила солдата, а тот погиб на войне, и она, набив передник камнями, утопилась в канале.

Он и правда походил на Большого Тома. Мой отец был красивее и моложе, и у него было больше зубов и меньше шрамов и шишек. И все-таки Громила походил на Большого Тома. Или мне так казалось.

Кэп принес горшок с фрикадельками из пивной и хлеба из повозки пекаря, и я как следует поужинала, не забыв про соус, лук и горошек. Я ела с жадностью, и Билл Перри смеялся, но мне было все равно: я просто радовалась тому, что пища заполняет исстрадавшийся от голода живот.

Билли заявил:

— Мы купим тебе платье, девчушка. Купим ленты и серебряную расческу из Бирмингема для твоих шикарных волос. И добротные кожаные башмачки. — Он рассмеялся и хлопнул в ладоши. Его огромная фигура полностью заслоняла свет заходящего солнца.

Я потянулась за ложкой, чтобы зачерпнуть еще соуса и подцепить последнюю фрикадельку, и Кэп заметил:

— Какие у нее длинные руки, Билли! В самый раз для быстрых прямых ударов.

И Громила снова рассмеялся и сказал:

— Мы научим ее и прямым ударам, и боковым. У нас будет свой боец.

Они оба таращились на меня, как дети на новую игрушку.

В первый вечер мы шли на север целый час, пока солнце не опустилось к самому горизонту. И я вместе с Кэпом преодолела шлюз. Шлюз показался мне настоящим чудом. Это и правда чудо, когда поток воды поднимает тебя медленно и аккуратно, как материнская рука поднимает ребенка; чудо, что ворота закрываются только в одну сторону и удерживаются лишь давлением воды, а потом медленно отворяются, когда вода достигает нужного уровня. Пони тянет баржу, и она выходит из шлюза на одном уровне с берегами. Кто бы ни придумал шлюз для подъема барж, этот человек был хитроумнее целой стаи лисиц.

Мы тянули баржу на север еще с милю или две, пока солнце не скрылось совсем и лунный свет не посеребрил воду за кормой. Тогда Кэн вбил в землю кол, к которому привязал баржу. Я вытряхнула из мешка на берег сено для лошади, и она улеглась на солому прямо на бечевнике. Спрыгнув на твердую землю, я почувствовала, как устали и одеревенели ноги. На барже были фонари и теплая печка, но я сказала, что собираюсь ночевать на берегу вместе с пони, и Билл ответил:

— Как пожелаешь, дитя.

Я укрылась одеялом и свернулась калачиком у теплого брюха лошади, а она приподняла голову и ласково посмотрела на меня, словно я была ее жеребенком.

В Типтон мы пришли на следующий день. Я вела лошадь, Кэп сидел у руля, а Билл спал на своей койке. По пути мы миновали несколько шлюзов и пару мостов, после чего оказались у большой пристани, забитой судами. На берегу сновало множество лошадей, телег и возчиков. Над черной водой тянули руки от складов и палаток деревянные краны, и бригады припорошенных сажей угольщиков поднимали корзины и сваливали их содержимое в огромную осыпающуюся груду, поднимая облака пыли. На дальней стороне виднелись ряды гвоздарей, кующих раскаленные гвозди на наковальнях. Эхо разносило звон ударов молота, заглушая крики и шум порта, а если подойти поближе, можно было расслышать звяканье еще дымящихся гвоздей, падающих в корзины. Прямо у бечевника стояла пивная, возле которой на скамьях сидели мужчины и женщины с кружками в руках. Повсюду шныряли детишки, оборванцы вроде меня, и просили милостыню. Сапожник, торгующий обувью со стойки, подбивал гвоздями очередную подметку. Двое мальчишек лопатами сгребали лошадиный навоз в большую кучу возле стены пивной. Черный от копоти воздух полнился пылью, вонью и грохотом, а вдалеке виднелись круглые фабричные трубы из красного кирпича, из жерла которых в небо тянулись столбы серого дыма.

И это был город. Я раньше никогда не бывала в городе и теперь во все глаза рассматривала его, держа лошадь на бечевнике, пока Кэп пришвартовывал баржу. В конце концов я решила, что город мне не нравится.

Кэп позвал меня и показал начало каналов на Ливерпуль и Бирмингем, а потом постучал по крыше, чтобы разбудить Громилу.

— Мы в Типтоне, Билли. Трактир открыт, — сообщил он, а потом крикнул, обернувшись ко мне: — Отведи лошадь в конюшню за мостом! Пусть ее покормят и устроят. Скажи мальчишке, что расплатимся завтра.

Я повела пони через мост и вышла на дорожку между двух высоких кирпичных стен, ведущую на причал. Пока мы с лошадью шагали через толпу, она вела себя спокойно и тихо, потому что место было ей знакомо, а потом забила копытом и потянула меня ко двору со стойлами, тянувшемуся от причала. Я позволила ей указывать мне дорогу. Когда мы вошли, мальчишка оглядел меня с подозрением, будто я пришла его грабить.

— Эй, цыганва, чья лошадь? Цыганских мы не держим, — заявил он.

— Она знает свой дом, дубина, — ответила я. — Это лошадь Билла Перри, и ее надо покормить. Деньги получишь завтра.

Когда я упомянула имя Билла, мальчик сурово посмотрел на меня и взял повод. Ему было лет двенадцать: кожа да кости, копна соломенных волос и сопливый нос. Уводя лошадь, он снова буркнул:

— Цыганва.

Кэп привязал баржу возле пивной, и Билл сошел на берег. Толпа вокруг разразилась криками: одни приветствовали Громилу, другие проклинали, проиграв деньги на ярмарке. Перри не спеша направился к пабу, на голову возвышаясь над всеми и злобно зыркая на тех, кто честил его, так что они быстро заткнулись.

Кэп погладил меня по голове и сказал:

— Ступай подмети баржу. Там веник лежит у борта. Потом покормим тебя хлебом с колбасой.

Они с Биллом расположились на скамейках возле паба, и к ним потянулись люди, болтали с ними, угощали пивом.

На барже не было никаких безделушек, никакого фарфора, украшений или диковин на полках, и все поверхности густо покрывала черная угольная пыль. В старой кибитке у нас на полках лежали кружевные салфетки и вышитые картинки, а поверх стояло несколько бело-голубых фарфоровых тарелок и чашек, которыми мы никогда не пользовались. Их привезли на корабле откуда-то из-за моря, и Большой Том подарил их маме на свадьбу. Мы с мамой постоянно прибирались в кибитке, и она говаривала, что только гаджо живут в грязи, никогда не моют пол и не вытирают пыль в своих домах.

Внутри баржи было холодно, сыро и грязно. Здесь требовалась большая уборка, и я взялась за дело. Сначала перетряхнула одеяла и простыни, серые от копоти, потом взяла ведро, нагрела чайник, отыскала в шкафчике брусок мыла и замочила белье. В горячей воде копоть и грязь отстали от ткани и всплыли на поверхность. Потом я прибралась на камбузе, вывернула соломенные матрасы и разложила их на палубе проветриться. Оба иллюминатора я почистила уксусом, а потом вымыла пол, отскоблила грязь с шиферных столешниц и каменного очага, смела пыль с полок. Найдя под койкой медные сковороды и медную вазу, я начистила их уксусом и солью. Возле пивной на берегу росли васильки и маки, и я сбегала туда и собрала три охапки цветов, стряхнув с них угольную пыль, потом вымыла стол и скамейки на камбузе, после чего наконец побежала в пивную.

Кэп и Билл чувствовали себя прекрасно и улыбались в пьяном благодушии. Громила посадил меня на колени и объявил всем, что я его дочь.

— Вот она — Энни Перри, моя Энни! И горе любому, кто обидит ее или обойдется с ней неучтиво! — гаркнул он, и все вокруг радостно закричали.

Я попросила несколько пенни на пчелиный воск и полотно, и Билл хмуро посмотрел на меня, но потом пошарил в кармане и вручил мне шестипенсовик. Так я и поняла, что деньги у Громилы лучше всего просить в тот момент, когда он разогрет выпивкой.

Я побежала по причалу к рыночку на небольшой площади возле огромной почерневшей церкви. Там цыгане и лавочники продавали кружева и вышивку, и я купила четыре кружевные дорожки и брусок воска. Еще я купила хлеба, сала и кусочек бекона.

Вокруг толклись самые разные люди из самых разных мест; на рынке, по пути к причалу и возле барж можно было услышать самые разные слова, акценты и голоса. Тут говорили и по-цыгански, и на блэк-кантри; рыжие ирландцы лопотали по-ирландски, а десятки рослых светловолосых голландцев, разгружавших лес и рулоны тканей, между собой общались на своем гортанном языке, словно отхаркиваясь. Были тут и армейские сержанты, выкрикивающие команды, и пара чернокожих африканцев, которые с возгласами и пением на своем языке грузили шкуры на плашкоут с паровой машиной, испускающей в небо облачка дыма. Пели девушки-гвоздари, кующие гвозди; пели угольщики, взваливая на плечи мешки. Со стороны конюшни слышались ржание и топот лошадей, на бойне визжали свиньи, словно младенцы с коликами; лаяли собаки, громко каркали вороны. От пивной полетели звуки скрипки и флейт, и здоровенный ирландец завел песню, напоминающую медвежий рев. Я неподвижно стояла посреди пристани, ощущая, как гвалт наполняет голову, и понимала, что больше не видать мне покоя и тишины.

На барже я навощила стол и скамейки до блеска, натерла воском дверцы шкафа и поручни вдоль камбуза. На стенах над столом висели латунные подсвечники, их я тоже отдраила уксусом с солью, пока они не засияли. Даже почистила латунные петли на двери и латунную лампу. Натянув веревку к стойке на берегу, я прополоскала простыни и одеяла и повесила их сушиться. Поставила на стол чистую медную вазу с цветами, а другой букетик сунула в глиняную чашу на полке: василек и мак изгоняют из кибитки или баржи печаль и слезы. Полки я накрыла кружевными дорожками, сверкающими белизной и напоминающими о том, какой была наша кибитка, пока не умер Большой Том.

Но я старалась не просто из доброты душевной, а потому, что мне предстояло жить на этой барже, и я хотела навести здесь красоту. А еще помнила о шести гинеях, отданных за меня Биллом, и считала, что будет честно отплатить за эти деньги, которые позволят нашей семье купить новую кибитку и лошадь. Я вспомнила о маме и о Томми, глядя на цветы в вазе, и улыбнулась в полумраке кубрика.

Потом я услышала шум потасовки со стороны паба. Я вылезла на палубу и уселась на крыше камбуза. Билл стоял перед группой мужчин, среди которых были и здоровяки, и плюгавые проныры, все в кожаных жилетах. Мужчины кричали и потрясали кулаками, а один из их товарищей валялся на щебенке с большой кровоточащей раной на голове в том месте, куда пришелся удар.

Билл орал:

— Черти бы вас побрали, ирландские зануды!.. Черти бы вас всех побрали!..

Кэп повис у него на плечах, другие посетители пивной толпились за спиной Громилы. Готовились драться и две женщины: одна стянула с головы шаль и кивнула противнице, рослой толстой ирландке, оравшей на нее. Между спорщиками метался хозяин заведения в фартуке и котелке и кричал:

— Позовите констебля! Позовите констебля!

Я с интересом следила за разворачивающимся представлением. Вот один из мужчин схватил Билла, а Кэп и люди, стоявшие позади, вцепились в него, потом на них навалились ирландцы, и все смешались в одну кучу-малу, точно стая крыс, облепивших павшее животное. Эта стая начала двигаться из стороны в сторону, опрокидывая столы и скамейки, разнося вдребезги пивные кружки. Толстуха пыталась ударить свою противницу, куда меньше ростом, которая уже разделась до корсета и нижней рубашки и приняла боевую стойку, раскачиваясь на широко расставленных ногах. Ирландка просто молотила руками, не глядя, куда попадают кулаки, и гордо выставив вперед подбородок. Вскоре соперница поменьше достала ее двойным прямым ударом левой, попав чуть выше глаза и распоров кожу, и толстуха остановилась, замотав головой. В этот миг женщина поменьше подскочила к ней и саданула правым кулаком прямо под подбородок. Голова ирландки дернулась назад, и молодуха с глухим стуком повалилась на щебенку.

Я никогда раньше не видела, чтобы женщины дрались. Большой Том рассказывал мне, что в Лондоне такое случается, но кулачные бои считались мужским делом: ни одна порядочная женщина не станет раздеваться до панталон и выходить на ринг. Отец говорил, что женщины-бойцы сплошь неотесанные старые гаджо и шлюхи.

Но он явно не видал ту женщину возле пивной и не видал радости у нее на лице, когда она уложила более крупную противницу. Женщина вскинула руки, как победивший боец, и мужчины, не участвовавшие в общей схватке с Биллом и Кэпом, захлопали ей, а она раскланивалась с широкой улыбкой. Она тоже была молода, как и ее соперница, а вдобавок хороша собой: в ослепительно-белой рубашке, с длинными, сильными и гибкими конечностями, как у породистой кобылки. Еще у нее были светлые волосы и хорошие белые зубы, которые стали видны, когда она начала приплясывать, весело улыбаясь. Мне она очень понравилась.

Тут прибежали констебли с длинными палками и начали колотить ими всех без разбору, постепенно отгоняя ирландцев от пивной, и посреди сутолоки и мешанины из рук, ног и торсов дерущихся в облаке пыли мужчин я увидела, как Билл Перри спокойно остановился в самой гуще свары и, удерживая свободной рукой голову подбежавшего к нему констебля, опустошил кружку, которую каким-то образом умудрился не разлить. Покончив с пивом, Громила взревел:

— Я чемпион Англии, и ни единая душа не скажет, что…

В этот момент констебль исхитрился что есть силы хватить его палкой по затылку, и Перри упал.

Я по-прежнему сидела на барже. Хозяин паба, ворча, расставлял по местам столы. Скоро Билл и Кэп выбрались из толпы. Голова Громилы была залита кровью, но он смеялся и пел, все еще держа в руке кружку. Вокруг столов сновали мальчишки в поисках оброненных пенни. Один из ирландцев оттащил в сторону поверженную толстуху и пощечинами приводил ее в сознание.

Билл обнял за плечи красавицу в белоснежной рубашке и зашептал ей что-то на ухо, и та залилась смехом. Кэп тем временем расплачивался с хозяином, наверное, за все разбитые кружки и поломанные столы, а заодно и за пиво Перри.

Билл увидел меня, сидящую на барже, помахал рукой и подозвал к себе, не снимая огромной руки с плеч женщины. Он весь перемазался в пыли, крови и пиве, как последний поросенок.

Перри протянул ко мне свободную руку и воскликнул:

— Энни! Моя Энни, ты видела старину Билла? Видела, как я их отделал? Кстати, познакомься: Джейни Ми, самая боевая гвоздарка в Типтоне. Разве не красавица? Видишь ту маленькую цыганку, Джейни? Это моя дочь. Моя единственная и любимая дочурка. Она просто чудо, разве нет?!

Тогда я сказала:

— Я отмыла эту баржу, Билл Перри, и ты не взойдешь на нее, пока как следует не почистишься. И впредь не станешь заливать ее кровью и таскать на борт пыль и грязь…

На мгновение Громила оторопел, после чего возмущенно крякнул, а красавица рядом с ним захлопала в ладоши и воскликнула:

— Она тебя уделала, Билл Перри! Она тебя уделала!

Билл рассмеялся и ответил:

— Верно, барышня, тут не поспоришь!

Подошел Кэп, и я сказала ему то же самое. Он кивнул и заметил:

— Девчонка навела порядок ради тебя, Билл. Пойдем к колодцу, умоешься.

Джейни Ми подошла к барже, оперлась о борт и улыбнулась мне:

— Во всем Типтоне только мы с тобой и не боимся Громилу.

Да, вблизи она оказалась настоящей красавицей: голубые, как апрельское небо, глаза, а под слоем пыли поглядывает гладкая белая кожа. Джейни не переставала улыбаться. Тем временем я увидела, как возле колодца Кэп окатил из ведра раздетого по пояс Билла.

Джейни спросила:

— Разрешишь взойти на борт, малышка Энни?

Я кивнула, и мы спустились к камбузу, где я поставила чайник на плиту.