Кулачные бои в легком весе

Глава двенадцатая

Я никогда прежде не видела таких, как он.

Никогда прежде не видела богов.

А теперь бог стоял передо мной в одних лишь штанах, и солнце заливало его золотым светом, а глаза цвета незабудок были обрамлены длинными черными ресницами. Он был прекрасно сложен и походил на мраморную статую, гладкую и чистую; изгибы мускулов сияли, словно полированное дерево.

Едва наши взгляды встретились, я ощутила его целиком и поняла, что он тоже ощутил меня, пока Билл с ревом отдавал распоряжения, будто пьяный адмирал. Впрочем, Билл и в самом деле был пьян.

Я ощутила его запах: теплое сено, дубовые угли, пряности и вспаханная земля жарким летним днем. Мне хотелось дотронуться до него, коснуться медово-золотистой кожи и сияющего лица. Хотелось запустить пальцы в блестящее золото волос и гладить тугие завитки кудрей. Меня охватила дрожь, закружилась голова. Ощущение было как от пропущенного удара.

Вдруг я снова поднялась над землей, глядя сверху, словно кружащий в небе жаворонок. Я видела, как он стоит на этом помосте, окутанный сиянием, и знала, что мне уже являлась эта картина. И еще знала, что нам суждено быть вместе. Я парила в высоте, надеясь, что ветер подтолкнет нас друг к другу, и мне нестерпимо хотелось нырнуть вниз и осторожно опуститься ему на плечо, увлечь за собой.

Но Билл продолжал буйствовать и задирать парня, вызывая его на драку, после бессчетного количества кружек, осушенных за три часа в пивной палатке вместе с Джейни, пока я гуляла по ярмарке, любовалась цветами и вдыхала запахи, хотя пару раз меня отгоняли от прилавков, решив, что я собираюсь что-нибудь украсть.

Там, в пивном шатре, Билл встал и заявил собравшейся вокруг него компании:

— Мы устроим настоящую пирушку. Обязательно устроим!

И тут кто-то обмолвился, что в округе объявился новый боец по имени Джем Мейсон, и предложил Громиле бросить ему вызов.

Путь на ярмарку в то утро выдался не из легких. Всю дорогу я ругалась с Биллом, который ковылял, опираясь на палку, направляемый Джейни, которая видела то, чего не видели глаза самого Перри. Причиной нашей с ним перепалки служило мое желание пойти в школу и учиться у мисс Уоррен. Я уже грезила о том, как буду в скромном платье сидеть в красивой комнате, читать Библию и пить чай с другими дамами.

Щедрость Билла к забастовщикам и штрафы за драки висели на «Чемпионе» тяжелым грузом. Мы задолжали пивоварам за эль, и они прислали записку (я сама прочитала ее Биллу), что с конца месяца перестанут поставлять бочки с пивом, пока не будет оплачен долг в шесть фунтов и двадцать три пенса. От магистратов едва ли не каждый день приходили требования погасить наложенные штрафы, мясник требовал два фунта и девять пенсов за мясо, а пекарь заявил, что будет брать по таннеру за буханку, пока Билл не заплатит причитающиеся два фунта. Нам еще повезло, что Перри оставался владельцем «Чемпиона» и не заложил его, чтобы получить кредит. Я ничего не понимала в купюрах и монетах, в наличности и вложениях, но знала: раз уж угодил в яму, не стоит рыть ее еще глубже.

Помимо всего нас осаждали заводчики, которым приглянулся наш участок на берегу канала, и они присылали приказчиков, предлагающих Биллу ссуды. Нам с Джейни еле удавалось его отговаривать, потому что за двадцать фунтов Громила был готов переписать на чужаков весь участок. А если бы он взял предложенные деньги, то быстро пропустил бы очередную выплату, и тогда у него забрали бы все: пивную, землю под ней, насосы и отличную деревянную барную стойку, а мы оказались бы на паперти. Так заводчики поступали с другими, чьи участки им хотелось заполучить.

Вот мы с Джейни и отговаривали Билла, но теперь он каждый день заводил разговор о деньгах, о том, как мы в них нуждаемся. Он злился на меня за желание ходить в школу и за то, что я не могла себе позволить тратить время на учебу.

В то утро по пути на ярмарку он, по обыкновению, ворчал:

— Тебя ребенком продали цыгане, и ты принадлежишь мне. Хочешь ты того или нет, барышня, но ты передо мной в долгу. Ты должна мне за кров, за безопасность, за то, что выросла такой фигуристой. Я своим потом и кровью добыл тебе дом. И ты никуда от меня не уйдешь. Не уйдешь, или снова будешь жить впроголодь. И не думай, красавица моя, что твой важный вид способен принизить честного рабочего человека в глазах окружающих.

Я предпочла не напоминать, что сам Билл не отработал полностью ни одного дня за все годы владения «Чемпионом», где я скребла, чистила и готовила, пока он проводил каждое утро, мучимый последствиями выпитого накануне пива, а каждый день и вечер «поправлял здоровье». Конечно, я любила эту большую глупую старую сволочь, но не ему было указывать, каким путем пойдет моя жизнь.

В тот день, как и все время с момента знакомства с сестрами Уоррен, я чувствовала тягу пойти по избранному мной пути. Я ощущала переплетение нитей, видела его. Меня манил зов судьбы — тихие песни, что кружили в голове подобно призрачному щебетанию жаворонка, парящего в дуновениях летнего ветра.

Мы закончили ругаться только дойдя до ярмарки, когда Билл сказал:

— Ты не ослушаешься меня. Ты не настолько непокорна, чтобы пойти против отца, и всем известно, что так и должно быть. Об этом даже в Писании говорится, так велит сам Бог в назидание капризным девчонкам вроде тебя, моя красотка Энни!

Он вместе с Джейни отправился в пивную палатку, где вокруг него, как всегда, собралась толпа. Но мы с Джейни обе понимали, что в драке Громила уже ни на что не годится. Он еле передвигал скрюченные ноги, да и голова стала его подводить — наверное, из-за всех тех ударов, что пришлось ей выдержать на ринге и в пьяных драках. Билл почти ничего не видел, хоть и утверждал, что видит. И, если уж на то пошло, я знала, что он мне не отец. Я любила Громилу, но отцом он мне не был, что бы сам ни говорил.

Но даже в стельку пьяным Билл слышал подначки собравшихся вокруг бездельников, подбивавших его на драку. Он посмотрел на меня, когда я вошла в прогретую солнцем и покрытую серой пылью палатку, и сказал:

— Я не стану противиться воле моей дорогой Энни…

Но он уже был изрядно навеселе, и его большая уродливая голова раскачивалась взад-вперед. Билл поднялся на ноги, и сидевшие за соседними столами, обернувшись, предпочли броситься врассыпную.

Один из убегавших пробормотал:

— На хрен с таким связываться… Это ж чудище…

Билл Перри и был чудищем. Он стоял, покачиваясь и грозя всем огромными кулаками, и даже пришедший с нами на ярмарку Кэп, который обычно поддерживал друга во всех «подвигах», сказал:

— Только не сейчас, Билли. Сегодня ты драться не будешь.

Громила возразил:

— Мне нужны десять фунтов того парня. Мне нужны деньги, если Энни отправится учиться. Разве не так, дочка? — Он направился туда, где я посреди толпы наблюдала за его буйством. — Они мне нужны. Нужны, господа. Потому что, если я их не заполучу, в «Чемпионе» больше не будет эля. Никакого эля! Это меня разорит, господа…

Толпа загудела, когда он пригрозил, что эля больше не будет, и Громила поковылял к выходу из палатки, а Джейни бросилась за ним, умоляя:

— Не надо, Билли…

Мы двинулись следом, а Перри шел через ярмарку, врезаясь в людей и выкрикивая, что он был чемпионом Англии.

Наконец мы добрались до балагана, где боксировал Джем Мейсон, и увидели, как он несколькими короткими комбинациями уложил молодого шахтера. Соперник свалился где-то через полминуты после того, как вышел на ринг, с ухмылочкой помахав приятелям высоко поднятыми кулаками. Надолго его не хватило. Джем Мейсон оказался быстрым и умным, а вдобавок прекрасно двигался.

Едва он разделался с шахтером, вперед вышел Билл с пригоршней пенни.

Тогда-то Мейсон и посмотрел на меня.

За нами стояла толпа, громко требующая поединка. Было заметно, что Джем совсем не горит желанием драться, понимая, в каком состоянии сейчас Громила.

Я сказала Джейни:

— Надо его остановить.

— Удачи тебе, Энни, — скривилась она. — К тому же Биллу нужны эти деньги. Если только у тебя где-нибудь не припасена десятка, чтобы он со всеми расплатился. Но не волнуйся: он очухается, как только выйдет на ринг.

Билл уже полез через канаты. На ринге маленький краснолицый ирландец в алой куртке и цилиндре принял деньги и поприветствовал нового претендента. Потом, потирая руки, обратился к толпе:

— Дамы и господа! Сейчас мы увидим настоящий поединок! И кто же в нем сойдется? Типтонский Громила будет драться с Билстонским Задирой! Вы до конца жизни будете вспоминать, что видели это собственными глазами! Подходите, друзья, подходите! Такое нельзя пропускать!

Джем Мейсон, приплясывая, ушел в свой угол. Толпа все разрасталась, со стороны палаток бежали люди, услыхавшие, что намечается бой между Громилой и Задирой.

Меня охватило дурное, очень дурное предчувствие. Я увидела черные одеяния, венки и катафалк и поняла, что это будет последний бой Билла, если я выпушу его на ринг. Потом снова вернулся этот зов, ощущение, что Большой Том с улыбкой смотрит на меня с неба, что гомон и пение толпы предназначены только мне и что здесь, на пыльном ярмарочном поле, я сумею направить свою лодку в нужное русло. Я осмотрелась, оценила окружающую обстановку и ясно увидела смысл, словно прочитав его в книге. И, глядя на Джема Мейсона, прикинула свои шансы. Шансы хотя бы дотронуться до него.

Я протиснулась сквозь толпу к рингу в тот самый момент, когда Билл перелезал через канат, ухватила Громилу за плечо и дернула назад так, что он повалился в толпу, а сама выскочила на дощатый помост. Выпрямившись, я подняла кулаки, а потом сбросила куртку и осталась в белой рубашке и штанах.

Толпа радостно завопила, хотя некоторые и зашикали. Но некоторые орали:

— Давай, Энни! Давай, Энни!

Ко мне подскочил коротышка ирландец:

— Убирайся, мелюзга! Задира не станет драться с девчонкой! Женщинам нельзя на ринг…

Я несильным прямым ударом ткнула его в нос, и ирландец отпрыгнул, прикрыв лицо рукой. По пальцам потекла кровь.

— Ай! Вот же дрянь!

Я сказала громко, чтобы слышала толпа:

— Здесь нигде не сказано, что женщинам нельзя. Я умею читать, мелкий ты жулик! Здесь не сказано, что женщины не могут драться, а мы заплатили свой шиллинг. Я Энни Перри, дочь Громилы, я могу победить любого мужчину и легко справлюсь с этим красавчиком!

Услышав это, толпа обезумела, и теперь уже меня подбадривали все. Большая группа гвоздарок перед рингом скандировала:

— Вперед, Энни! Вперед, Энни!

Толпа оттаскивала Билла прочь, а он все кричал:

— Я тебя на это не благословляю, девчонка! Не будет тебе моего благословения! Чти отца своего! Чти отца своего!..

Несмотря на показную браваду, сердце у меня колотилось, и я принялась перепрыгивать с ноги на ногу — отчасти для того, чтобы унять дрожь в коленях.

Джейни подскочила к помосту и помахала мне рукой. Я наклонилась к ней, и она сказала:

— Следи за его правой. А еще Задира любит комбинации, и он быстрый… Да поможет тебе Бог, Энни!

Я обернулась. Коротышка ирландец выталкивал Мейсона из угла со словами:

— Давай, Джем! Преподай этой сучке урок!

Я пляшущей походкой приблизилась к нему, боксируя, но Джем встал передо мной, опустив руки, и покачал головой. Ему пришлось перекрикивать толпу, чтобы его услышали.

— Я не стану бить девушку. Прости, золотко, но не стану. Пэдди вернет тебе твой шиллинг. Я не буду с тобой драться.

Теперь я разглядела его как следует. Он был дюймов на пять выше меня, но руки у него были коротковаты, им недоставало моего размаха. Ноги напоминали барабанные палочки: широкие, как ветви дуба, вверху и изящно округлые в икрах. Плоский живот бугрился кубиками мускулов, а широкие округлые плечи напоминали потолочную балку, причем правое плечо было больше левого. Шея у него выглядела тонковатой для бойца, а на лице не было заметно никаких следов — не верилось, что он вообще выходил на ринг. Бинты на руках пестрели брызгами крови после боя с шахтером. А еще я чуяла запах Задиры, и от этого мне хотелось прыгать и плясать.

Толпа принялась браниться и свистеть, и Джем обернулся, поднял руки и прокричал:

— Я не бью женщин!

Кто-то рявкнул в ответ:

— Самое время начать, малыш! Они по-другому не понимают. Джем! Давай, врежь ей!

А гвоздарки распевали:

— Э-э-эн-н-ни-и-и… Э-э-эн-н-ни-и-и… Э-э-эн- н-ни-и-и…

Посмотрев в лицо сопернику, я вдруг сообразила: это же тот самый мелкий гаденыш с Типтонской портовой конюшни, который обозвал меня цыганвой в тот день, когда я с Биллом и Кэпом впервые оказалась в Типтоне.

Я продолжала приплясывать перед ним, а он все качал головой и уже собирался повернуться и уйти, хотя толпа продолжала освистывать его и обзывать трусом. Тогда я сдвинулась чуть вбок и нанесла быстрый прямой удар ему в лицо. Кулак пришелся в щеку, распоров кожу, и Джем взвился, сверкнув глазами.

— Вот тебе и шрам на милом личике, наглый пустомеля, — бросила я.

Он оглядел меня, все еще не приняв стойку, все еще с опущенными кулаками, и сказал:

— Я тебя знаю. — И улыбнулся. По щеке у него текла кровь, и, вытерев ее, Джем с удивлением посмотрел на собственные пальцы. — Я не стану бить девушку. Поцеловать поцелую, но бить не буду, — заявил он, не переставая улыбаться мне.

— А вот я тебя целовать не стану, — ответила я и еще дважды достала его короткими ударами, после чего врезала правой прямо в живот.

От удара Джем согнулся, и толпа взревела.

— А ты ведь этому училась, верно? — спросил он, выпрямляясь и тяжело дыша. И отступил на шаг, встав в стойку и подняв кулаки для защиты. — Но бить я тебя все равно не буду, — предупредил он.

— Что ж, а я тебя — буду, — ответила я и отходила его правой и левой по предплечьям.

Кулаками я ощущала жар его кожи, и удары получились неплохие — наверняка останутся синяки, — но Джем даже не поморщился и никак не показал боли.

Он отступил, не опуская кулаков, а я наблюдала за его движениями, чтобы вовремя заметить, когда он переместит руки, начнет делать ложный выпад или пригнет голову. Глядя ему в глаза, я пыталась найти брешь в его защите для прямого удара. На секунду защита ослабла, а этот нахал все продолжал мне улыбаться.

Тогда я оттолкнулась ногой и нанесла длинный удар левой рукой поверх его защиты, и в этот момент Джем нырнул в сторону, и я, потеряв равновесие, провалилась в пустоту на том месте, где он только что был. Зрители охнули, и Джем обернулся к ним, вскинув кулак. Все думали, что я упаду, но не тут-то было. Я удержала равновесие и резко развернулась сама, одновременно выбрасывая левый кулак для размашистого бокового удара. Задира все еще стоял с поднятой рукой, повернув голову к толпе, и атака получилась на славу: кулак угодил ему сбоку в челюсть, и я услышала хруст, хотя не могла поручиться, что это было — мои пальцы или его челюсть. Голова Джема дернулась вверх и в сторону, а тело осталось на месте.

Под испуганный вздох зевак Джем Мейсон рухнул на ринг: колени у него подогнулись, и он растянулся на досках. Маленький ирландец воскликнул:

— Боже правый!

Когда раздался звук упавшего на доски тела, толпа на секунду умолкла, а потом буквально взорвалась криками, воплями и ревом, словно скот привели на бойню. Я видела, как Джейни обнимается с гвоздарками, а мужчины машут шляпами. За спинами толпы я заметила большую уродливую голову Билла. Он кивнул мне и улыбнулся. Тут появились констебли, пытаясь протолкнуться к рингу.

В этой суматохе я поглядела на Джема, который еще не пришел в себя. Глаза у него были закрыты, а на лице застыла все та же дурацкая улыбка. Он походил бы на довольного ребенка у груди матери, если бы не ссадина от удара на щеке.

Я нагнулась к нему и сказала:

— Ты должен мне десятку.

Вокруг ринга уже вовсю махали кулаками: констебли попытались разогнать собравшихся. Толпа колыхалась, то распадаясь, то сливаясь вновь, будто стая скворцов.

Коротышка ирландец похлопал Мейсона по здоровой щеке:

— Очнись, Джем!

И тот вдруг открыл глаза. Увидев меня, он снова улыбнулся и сказал:

— Громила хорошо тебя научил, Энни Перри.

— Я же цыганка, Джем, — ответила я. — Мы все способны драться… и забрать твои деньги.

— Теперь-то ты меня поцелуешь? — спросил он.

— Ладно, так и быть, — ухмыльнулась я. — Но сначала получу свою десятку.

Толпа скандировала мое имя, а констебли молотили дубинками направо и налево, чтобы прогнать людей с дороги. Джейни кричала мне, чтобы я шла к ней, но ирландец сказал:

— Пойдем-ка в шатер… Давай, девчушка.

Толпа снова радостно загудела, когда Джем встал и встряхнул кулаками. Мужчины кричали:

— Да тебя девка отделала! Стыдись, Задира! — Но он только смеялся в ответ.

В палатке Джем утерся, натянул рубашку и сказал:

— Лучше отдай ей все, что у нас есть, Пэдди.

И Такер, открывая денежный ящик, заныл:

— Ты же не отдашь ей всю выручку, Джем! У нас тут в любом случае десятки, наверное, не наберется. К тому же она девчонка. И поединок был нечестный: ты не дрался! Это просто расточительство, Джем! Она же цыганка, она нас околдовала!

Но Джем с улыбкой ответил:

— Все честь по чести, Пэдди. Удар с левой был просто убойный. — Он обернулся ко мне: — Такое еще никому не удавалось, Энни Перри. Вот и маленькая зарубка на шеке. — Он коснулся уже запекшейся крови на ссадине.

— Значит, поцелую тебя как следует, — пообещала я, и он рассмеялся.

Потом мы посмотрели друг другу в глаза, он обнял меня, а я положила ладонь ему на затылок, притянула его к себе, и мы поцеловались. И это было лучше, чем выиграть целую тысячу поединков.

— Ну вот! Теперь они еще и целуются! — взвыл Пэдди.

Я сказала Джему:

— Можешь оставить себе деньги, мальчик.

— Какая славная девушка! Настоящая христианка! Честь ей и хвала! — забормотал Пэдди.

— Ты честно их выиграла, Энни, — возразил Джем.

— Ты и правда не дрался со мной, я знаю. Но я тебя вырубила, так что не забывай об этом, когда захочешь повидаться снова.

— Я зайду в «Чемпион», — пообещал он.

Он обнял меня крепко-крепко, как делал Большой Том, когда я была совсем маленькой. И, как ни странно, я и правда вспомнила отца и его длинные сильные руки. Джем посмотрел мне прямо в глаза и сказал:

— Мы можем пойти дальше вместе, ты и я, Энни Перри.

Снаружи донесся какой-то шум, и я услышала рев Билла:

— Это моя дочь, и я должен убедиться, что эти джентльмены обходятся с ней подобающим образом!

— Оставь ее в покое, Билли! Она пошла за твоими деньгами! — увещевала в ответ Джейни.

Мы вышли на улицу и увидели, как парочка бобби пытается не дать Биллу снова взобраться на ринг. Публика между тем начала расходиться под палящим послеполуденным солнцем.

Коротышка Пэдди подбежал к полицейским и сказал:

— Все хорошо, констебли. Этот джентльмен — наш друг.

— Где моя Энни? — спросил Громила.

— Я здесь, Билл, — откликнулась я.

Он прищурился, вглядываясь, и всем стало ясно, что зрение ему изменяет. Потом Перри вытянул руку и нащупал меня. Когда его большие грубые пальцы коснулись моего лица, он произнес:

— Солнце меня, конечно, ослепило, Энни, но я тебя видел. И видел, как ты отлично врезала ему сбоку.

Пэдди положил руку Биллу на плечо и сказал:

— Мистер Перри, меня зовут Патрик Такер, я агент спортсменов. Можно я угощу вас пивом и мы обсудим одно небольшое деловое предложение?

Джейни подошла ко мне:

— Ты забрала у него деньги?

— Нет, Джейни, — ответила я. — Пусть оставит их себе.

— Энни, без них нам крышка, — предупредила она.

И тогда я сказала:

— Джейни, я только что встретила мужчину, за которого выйду замуж.

Толпа уже почти совсем рассеялась: одни отправились смотреть представления, другие вернулись в пивную палатку; Джейни ушла вместе с Биллом, Пэдди и Кэпом. Джем сел рядом со мной на дощатый помост перед балаганом, греясь под послеполуденным солнцем.

Он выглядел тихим и задумчивым. Взяв меня за руку, он сказал:

— На всем белом свете я не встречал никого прекраснее тебя, Энни…

И мне это понравилось. А еще мне нравился крошечный шрам на щеке, который я ему оставила.

Я рассказала ему, что учусь читать и собираюсь пойти в школу, а он поведал, что на мою десятку намерен раздобыть настоящий фургон и пару крепких пони, чтобы ездить по ярмаркам. Еще он был кузнецом, а это вполне почтенное ремесло.

Ярмарка затихла, артисты и музыканты начали собираться в путь — это был последний день Ламмаса. Я сидела довольная, держась за руки с Джемом, и чувствовала себя счастливицей, умницей и красавицей.

Вдруг на дальнем конце поля краем глаза я заметила фигуру человека, стоявшего возле чахлой ивы между двумя палатками. Он смотрел в нашу сторону с дальнего края пыльного утоптанного участка земли. Едва заметив этого мужчину, я поняла, что он смотрит прямо на нас. Он был в черном плаще и старомодной треуголке.