Кулачные бои в легком весе

Глава четырнадцатая

В фургоне по пути к Халлоу-Хиту я пыталась разбирать по буквам и читать вслух слова библейского Бытия — истории Сотворения мира. Библию подарила мне мисс Джудит в первый день обучения в школе и велела читать ее каждый день, начав с Бытия. Я отучилась в школе уже почти две недели, да еще две полные субботы и, по словам мисс Джудит, чудесно читала.

Прошло семь лет с небольшим с тех пор, как я побывала на ярмарке в Халлоу-Хит. И семь лет с того дня, как я в последний раз видела маму, малышей и Томми. И вот теперь я возвращалась туда в фургоне с красиво расписанными бортами: с одной стороны — «Джем Мейсон, Билстонский Задира», а с другой — «Энни Перри, Дочь Громилы». Яркие буквы в окружении звездочек сопровождала подпись: «Знаменитый боксерский балаган Пэдди Такера, известный по всей империи».

К тому времени, как мы пустились в путь — я, Джем и Пэдди, правивший парой хороших крепких кобов, — я уже могла самостоятельно прочитать надписи. Джем купил фургон, Пэдди заказал роспись у художника из Бирмингема, а потом мы погрузили внутрь разобранный помост с канатами и отправились на последнюю конную ярмарку этого лета.

Пэдди сказал Биллу, что вместе мы с Джемом легко заработаем двадцать фунтов, учитывая интерес публики к Задире и нечастое появление на ринге женщин.

— К тому же дочка у тебя красавица, Билл, — добавил Такер. — Редкая красавица, и мужчины будут готовы сорить деньгами, лишь бы увидеть ее раздетой до рубашки и панталон.

При этих словах Билл схватил Пэдди за глотку, и тот едва успел выдавить, что костюм у меня в любом случае будет приличным и что сам Такер позаботится о соблюдении порядка. В конце концов Билл согласился. «Чемпион» стоял закрытый, потому что выпивка у нас закончилась, а расплатиться по долгам с пивоварами было нечем. К концу августа хлеб и сыр нам покупал Кэп.

Мисс Эстер сказала, что Библия — Слово Божье и что в ней заключены вся мудрость и все знания мира, поэтому, прочитав эту книгу, я получу все необходимое, никогда не буду испытывать нужды и не погрязну во тьме.

Первый день в школе оказался потрясением: я одна против сливок общества, и с меня на пол ручьями стекает вода. Больше в тот раз из порта никто не пришел, потому что была пятница, день зарплаты. Собравшиеся шишки рассматривали меня, словно грязное кухонное полотенце. Улыбались только сестры Уоррен.

— Энни! Ох… Благослови тебя Господь, дорогая! — воскликнула мисс Эстер и повела меня к столу, где лежала тетрадь, в которую вписали мое имя, место жительства и имя отца.

Высокий мужчина в красивом сюртуке, по виду — грубиян и скандалист, проворчал:

— Эта девушка — уже не ребенок, преподобный Уоррен. В таком возрасте она и сама может иметь детей.

— Это дочь Билла Перри, кулачного бойца, — пояснил преподобный Уоррен. — Она живет в трясине порока и невежества в его пивной, настоящем логове ужасающего греха, сэр Эндрю. Девчушке всего шестнадцать, но она очень умна. Сама выучила алфавит!

Сэр Эндрю подошел поближе и принялся рассматривать меня, словно лошадь на ярмарке, а потом буркнул:

— Похожа на цыганку. Вы позволите этой твари бывать в обществе ваших дочерей?

Он сурово уставился на меня, и я ответила таким взглядом, будто проклинаю его. Я смотрела богатею прямо в глаза, пока он в испуге не отвел взгляд, и я поняла, что победила. У меня кулаки чесались врезать сэру Эндрю, и я ничуть не боялась его, хотя другие в этой комнате, похоже, боялись.

Уилсон-Маккензи направился к двери.

— Возможно, ваши дочери научат ее почтительности в присутствии благородных людей. Девчонка нахальна и дерзко себя ведет. Впрочем, чего еще от нее ждать? Говорят, ее отец — самый настоящий дикарь! — Он громко фыркнул, покачал головой и бросил своей жене: — Идем, Агнес.

Стоило им выйти, как все успокоились. Мисс Джудит взяла меня за руку:

— Милая Энни, пожалуйста, не отказывайся от учебы из-за сэра Эндрю.

Мисс Эстер взяла меня за другую руку и добавила:

— Это человек самого фанатичного и мстительного нрава, но мы докажем, что он ошибается.

Про себя я подумала, что в мстительности ему до меня далеко, и решила: надо рассказать Билли, какая о нем ходит молва, и не забывать сэра Эндрю в своих вечерних проклятиях.

В ту пятницу я оказалась единственной ученицей, но уже в субботу нас стало двенадцать, хотя я была старше остальных на четыре года и намного выше ростом. В то утро, когда мы все явились в школу, мисс Эстер и мисс Джудит, светясь от счастья, суетились вокруг, и первым делом ученикам пришлось пойти и умыться в сарае за домом, где находились умывальники и туалеты. А еще там крутилась коренастая шотландка, которая сочла нас грязнулями и принялась тереть лица малышей мокрой тряпкой, пока дети не расплакались.

После этого мы, склонив головы, помолились вместе с преподобным, а после расселись по красивым скамьям из ошкуренного дуба. Каждый получил грифельную дощечку и мел, и мы начали учить буквы, начиная с «а».

Я буквы уже знала, поэтому писала те слова, которые нравились мне больше всего. Я написала «Джем», потом — «люблю» и «Громила». Последнее слово казалось мне особенно красивым с его раскатисто рычащим «р» и режущим «и». Еще я написала «Библия», и «Бог», и «мисс Джудит», и «мисс Эстер».

Тут я задумалась над тем, почему слова означают именно то, что они означают. Почему несколько крошечных букв в один ряд называют предмет, и все понимают, о каком предмете речь? Почему «к-о-ш-к-а» означает кошку? Почему «с-л-о-в-о» означает слово? Слово. Слово. Слово. От напряженных размышлений у меня разболелась голова.

А потом мелкий паразит рядом со мной поднял руку и заявил:

— Мисс Джудит, эта цыганская девчонка не учит алфавит. Она пишет.

Мисс Эстер подошла и отвела меня в другую комнату, поменьше, где стоял стол.

— Энни, ты намного опережаешь других детей, — сказала она. — Мы будем учить тебя отдельно, потому что ты читаешь намного лучше остальных.

И дальше наступило неописуемое счастье. Следующие две недели каждый вечер и целый день по субботам я сидела за этим большим дубовым столом вместе с мисс Эстер, и мы разбирали Библию. Я читала Бытие, а учительница поправляла меня, если получалось неверно, и мне приходилось прописывать и проговаривать каждое слово, выстраивая их одно за другим, словно удары в комбинации, чтобы продраться через предложение. И как же я радовалась, когда Бог наконец создал зеленую землю из хаоса и повелел: «Да будет свет»!

Еще мы с мисс Эстер разговаривали. Я рассказала ей о маме, о Большом Томе и о том, как оказалась в Типтоне с Биллом Перри. Я рассказала ей, как научилась драться, и она слушала, от волнения прикрыв ладонью свои красивые губы, а потом воскликнула:

— О, Энни!..

Правда, я умолчала о том, что ходила на ярмарки. О Джеме Мейсоне я рассказывать тоже не стала, вспомнив, как на третьей главе Бытия, когда Адам застеснялся своей наготы и спрятался, мисс Эстер покраснела и принялась объяснять, что до того, как Адам и Ева съели яблоко, праведность служила им одеянием, но, стоило Еве откусить кусочек, они осознали свою наготу и сделали себе одежду из шкур.

И уж тем более я не призналась, что теплой ночью в высокой траве за «Чемпионом» видела Джема Мейсона определенно не в одеянии из праведности.

Я понимала, что мы с учительницей происходим из разных миров. Она никогда не жила в кибитке со всеми тамошними запахами и ссорами между братьями и сестрами и не слышала, как ее папа ерзает на маме холодной декабрьской ночью. Мисс Эстер рассказала мне о своей матери, которая умерла, когда им с сестрой было одиннадцать. Если честно, я вообще не могла представить, чтобы ее отец, сухощавый сутулый человек с тонкими губами и костлявыми руками, был способен «поерзать» хоть на ком-то. Похоже, вся красота досталась сестрам от матери. Преподобный иногда смотрел, как мы с девушками вместе читаем, и улыбался, отчего губы растягивались и обнажали зубы, так что улыбка больше походила на оскал.

Дорога в Халлоу-Хит заняла большую часть дня, и когда мы приехали вечером накануне начала ярмарки, она показалась мне такой же большой, как и в те времена, когда мы бывали здесь с Большим Томом.

Пока Джем и Пэдди собирали ринг и помост и ставили на ночь палатки, я прошлась по свежескошенному полю — на этот раз в мягких туфлях, а не босиком. Я увидела ворота, возле которых когда-то сидела беременная мама вместе с Бенни, Тэссом, Мерси и Черити, и все они смотрели, как Томми уводит меня на продажу. Я видела длинную рыжую грунтовую дорогу, по которой мы шагали в то утро с распухшими от голода животами.

Я подумала: где теперь мой брат, где все мои родные и почему они так и не приехали в Типтон, чтобы разыскать меня? Томми обещал, что они будут приезжать, но никто так и не появился. Впрочем, не сказать чтобы я из-за этого сильно страдала. Мысли о родственниках и о том, как сложилась их судьба, совершенно не волновали меня, даже когда я стояла на том самом месте, где в последний раз видела мать. Наверное, причиной была любовь к Джему, которая согревала и переполняла меня с тех пор, как я увидела его и ощутила в себе эту искру. Или дело было в том, что я училась чтению и прочему, училась драться и зарабатывать деньги. Иногда радость способна вытолкнуть печаль из сердца, как новый гвоздь выталкивает старый.

Было все еще тепло, и воздух казался туманным и нежным. Мужчины устанавливали помост для торгов, чуть трепетала пивная палатка, возле которой разгружали бочки с большой телеги. Пони и лошадей, выставленных на продажу, разместили в большом загоне в дальней части ярмарки — в стойлах или просто на привязи. Вдали, там, где стоял наш фургон, я увидела Джема в белой рубашке и кепке; он говорил с кузнецом.

Я сидела на том самом месте, где в прошлый раз оставила маму с детьми. На смолевках и васильках на обочине уже созрели семена; коробочки смолевок потрескивали на легком ветру, а облетевшие головки васильков кивали, роняя семена на землю. Пушистые гроздья таволги нависали над обочиной, и повсюду с жужжанием суетились пчелы. Я вдруг поняла, что не хочу возвращаться в черный и закопченный Типтон. Мне не хватало мелких летних цветочков, осыпающихся в сентябре, живых изгородей, усеянных спелой ежевикой, которая напоминала о тех временах, когда другой еды у нас не было.

Мисс Эстер как-то сказала мне, когда мы сидели за столом, готовясь читать Библию:

— Ты многое перенесла в своей жизни, Энни.

— Вы тоже, мисс Эстер, — ответила я. — Ваша мама умерла. А моя всего лишь меня продала.

Она печально улыбнулась и сказала:

— Думаю, женщинам следует стойко переносить боль. Возможно, это кара Господня за искушение Евы. Хотелось бы мне ошибиться, но, боюсь, так и есть.

Мне нравился ее голос, нравилось, как она произносит слова. Мне хотелось избавиться от своего цыганского акцента пополам с местным и говорить как мисс Эстер. Ее маленькие и аккуратные губы двигались от слова к слову точно и размеренно, как минутная стрелка часов.

Я сказала:

— Джейни Ми говорит, что женщина в этой жизни должна уметь бороться, иначе мужчины собьют ее с ног и растопчут.

— Энни, я не одобряю способ борьбы, выбранный Джейни Ми, но отчасти ее понимаю. — При этих словах мисс Эстер покраснела и взглянула вверх, словно опасаясь, что кто-то оттуда может за ней наблюдать. — У меня есть еще много книг, Энни, которые ты сможешь прочитать, когда научишься. Они замечательные. Книги, которые открывают мир.

— Значит, Библия — не единственная книга, которая мне нужна, мисс Эстер?

Она снова огляделась, и я поняла, что учительница сама боится того, что собирается сказать.

— Библия важна, Энни. Но это не единственная книга на свете. И не единственная важная книга. Но ты будешь моей лучшей подругой, если не станешь повторять этого при моем отце…

Погрузившись в мечты и воспоминания, я не сразу заметила, что Пэдди и Джем зовут меня. Пэдди размахивал караваем хлеба и большой головкой сыра. Я поняла, что проголодалась, и пошла к ним. Они уже покормили, напоили и привязали лошадей, а рядом с фургоном разбили небольшую палатку. Джем набрал веток и развел костер. Уже был поставлен помост с полосатыми стойками по углам ринга, между которыми были натянуты толстые белые канаты. Перед рингом красовалась большая раскрашенная вывеска:

Я села у костра, и Пэдди выдал мне большую кружку чая и тарелку с куском отличного мягкого хлеба и ароматным сыром. Джем подошел и сел рядом.

— Ну, у нас все готово, — сказал Пэдди. — Завтра будет много народу. Деньги потекут рекой. Я хочу, чтобы для начала вы устроили небольшое шоу. Показательный бой без серьезных ударов. Ну, сами понимаете. Это поможет завести толпу.

— Я все равно не буду ее бить, Пэдди, — сказал Джем.

— Так тебе и не придется. Изображай удары, просто прыгай вокруг. Толпа должна увидеть вас обоих. Энни, ты наденешь штаны и белую рубашку на пуговицах, и мы повяжем тебе алую косынку.

— Пэдди, если кто-нибудь ухватится за косынку, то может задушить Энни…

— Нет-нет-нет, мы не будем завязывать узел. Просто подоткнем ее как следует. Смотреться будет просто отлично. Нужно дать им зрелище, Джемми. Дашь им зрелище — и они охотно расстанутся с деньгами.

— Значит, я дерусь только с женщинами? — спросила я.

— Да, — ответил Пэдди.

— Тоже никогда раньше не била женщин, разве что Джейни, — призналась я.

— Ну, вот завтра и начнешь, — сказал Пэдди. — Послушай, Энни… А Джейни научила тебя бинтовать… ну, сама знаешь что? — Он с неловким видом положил руку себе на грудь.

— Имеешь в виду сиськи? — спросила я. — Да, научила, Пэдди.

Он густо покраснел, и Джем рассмеялся.

— Только не надо неприличных слов, девочка, — проворчал Пэдди. — Ты больше не в своей пивнушке.

Я спала в фургоне, а Такер и Джем устроились в палатке, поскольку Пэдди пообещал Биллу, что все приличия будут соблюдены и ко мне отнесутся с уважением.

Утром ярмарка быстро наполнилась народом. Толпы людей, повозки, джентльмены и утонченные леди, компании матросов с барж, фермеров и гуртовщиков. Здесь были цыгане, торговавшие лошадьми, ирландцы и голландцы. Собралось множество солдат в красных мундирах из соседних казарм, бригад землекопов и рабочих с каналов и железных дорог.

Боев в этот день не намечалось, и мы оказались единственным боксерским балаганом. Пэдди заставил меня надеть чистую белую рубашку на пуговицах и лично подоткнул под воротник красную в горошек косынку, а волосы я повязала широкой алой лентой.

Джем был одет в белые брюки и обнажен выше пояса, и многие девушки — и даже дамы — бросали на него любопытные взгляды, проходя мимо. Я обмотала ладони тесьмой, чтобы сберечь костяшки пальцев.

Пэдди начал громко зазывать народ, и к нам потянулась толпа, а мы с Джемом стояли рядом, поднимая кулаки вверх, когда ирландец выкрикивал наши имена. Потом мы провели небольшой шуточный поединок с открытыми ладонями, легкими касаниями и щелчками, и Джем сорвал овации, когда увернулся, обошел меня кругом и хлопнул по заду. Мне досталось еще больше аплодисментов, когда я увернулась от его выпада и ответила ему тем же самым. Мы не спускали друг с друга глаз, и Джем все время мне улыбался. А еще он строил рожи, смеша меня.

Тем временем Пэдди продолжал голосить:

— Узрите, леди и джентльмены! Узрите наших славных бойцов и восхититесь атлетической красотой юности, точными и элегантными движениями, их изяществу в поединке… И спросите себя: обладаете ли вы такой же скоростью? Такой же легкостью и дерзостью? Такими же отточенными и отработанными инстинктами? Только спросите себя…

Джем двигался прекрасно, но был более предсказуем и медлителен, чем я. Ему нужно было твердо стоять на ногах, чтобы нанести удар как следует, и временами он с трудом возвращался в стойку. Над этим придется поработать.

Когда наше представление закончилось, из толпы вышел здоровенный фермер с квадратной головой. Он протянул шиллинг и пригрозил выбить Джему зубы. Детина неуклюже пытался навалиться на Джема и все время старался войти в клинч, чтобы бить по почкам. Но долго он не продержался. Джем подпустил противника поближе и встретил его апперкотом, после чего тот со всего размаху плюхнулся на задницу.

Потом другой здоровяк, по виду похожий на цыгана, сбросил жилет и поднялся на ринг. Они с Джемом встали в стойку и начали бой по сигналу колокольчика Пэдди, но здоровяк, похоже, совсем не понимал, во что ввязался. С леденящим душу воплем он сломя голову бросился в атаку, но напоролся прямо на мощный правый кулак Джема и повалился на помост без чувств.

Меня на бой никто не вызывал, пока уже далеко за полдень не появилась большая компания работниц с молочной фермы, все утро просидевших в пивной палатке. Самой крупной из них оказалась симпатичная девица лет двадцати пяти, высокая и дородная, с раскрасневшимся лицом. Похоже, сливок и масла у нее всегда было в достатке. Она громко кричала, что хочет потратить свой шиллинг, подстрекаемая товарками, которые визжали и хохотали, словно ведьмы на шабаше.

Раз уж намечался первый бой между женщинами, Пэдди снова принялся громко зазывать людей, и собралась огромная толпа ярмарочного люда. Здоровенная девица вскарабкалась на помост под подбадривающие крики подружек. Пэдди спросил, как ее зовут.

— Я Белла, с молочной фермы.

Такер заревел во всю глотку:

— Леди и джентльмены, сейчас две дамы окажут честь высокому мужскому искусству! Это редкое зрелище, друзья мои, великолепный пример благородного боя! Подходите!.. Подходите!..

Я стояла рядом с Джемом в дальней части ринга и могла как следует разглядеть, как соперница скачет перед толпой, размахивая здоровенными толстыми ручищами. Откуда-то возникла пара букмекеров, которые расположились позади зрителей со своими подручными, тетрадями и кожаными кошельками, принимая ставки. Мы с Джемом посмотрели на них, и он спросил:

— Я поставлю пару монет на тебя, Энни? Первая кровь и нокаут?

— Если поставишь, точно не проиграешь, Джем, — ответила я.

— Будь с ней осторожна, Энни, — предупредил он. — Она сильна, хоть и неповоротлива, как ломовая лошадь. С ней придется потрудиться. Будь очень осторожна, милая Энни. Я остановлю бой, если она победит или сделает тебе больно. Не беспокойся.

— Тебе не придется вмешиваться, — возразила я и поцеловала его.

Белла стянула верхнюю одежду и осталась в белой нижней юбке и мешковатой старой блузе, под которой при каждом движении колыхались огромные груди, и парни из толпы стали кричать ей, чтобы она их показала. Она была пьяна и едва не шаталась, громко отругиваясь и отшучиваясь от толпы, собравшейся у помоста.

Пэдди вызвал нас в центр, и я встала в стойку как положено, а молочница, покачиваясь, с ухмылочкой глядела на меня. Пэдди снял с пояса пухлый красный кошелек, помахал им перед зрителями, подошел к столбам и повесил его как настоящую ставку, громко объявив:

— В этом кошельке — десять фунтов, которые получит победительница. Условие — выстоять пятиминутный раунд, отправить соперника в нокдаун с отсчетом или в нокаут…

Толпа снова радостно закричала, Пэдди отступил назад и шепнул мне на ухо:

— Кошелек набит галькой, девочка. Тебе придется по-быстрому ее размазать.

Когда зазвенел колокольчик, Белла огляделась, словно не понимая, где находится. Увидев толпу, она ухмыльнулась и снова посмотрела на меня. Глаза у нее потемнели и налились кровью. Я поняла, что она сейчас пойдет в атаку, поэтому отпрыгнула на шаг назад, когда она всей массой ринулась вперед, целя здоровенными ручищами мне в глаза. Мне не хотелось причинять ей боль, поэтому я сместилась в сторону и слегка зацепила ее коротким ударом по затылку, когда она врезалась в меня. Белла пошатнулась, но сумела остановиться и устоять на ногах, а пока руки у нее были опущены, я подскочила и дважды врезала ей короткими ударами по сопатке. Она вскрикнула, вскинула руки к носу, утирая пошедшую кровь, и прошипела:

— Ах ты, тварь мелкая!

— Сдавайся, — предложила я. — Или будет больно.

Она махнула правой ручищей у меня над головой. Я пригнулась и ударила ее снизу в подбородок правой, а потом дополнила еще двумя короткими ударами по горлу, когда соперница отшатнулась. Но Джем был прав: так просто с ней было не разделаться.

Теперь кричала уже вся толпа. Одни орали: «Прикончи ее, Энни!», другие: «Расшиби ей голову, Белла! Повали и затопчи!»

— Послушай, я не хочу делать тебе больно, — снова сказала я. — Сдавайся и уходи с ринга.

Молочница покачала головой, а потом отставила левую ногу и оттолкнулась, чтобы снова наброситься на меня, рыча по-лисьи. Пэдди, державший в руках часы, крикнул из угла:

— Минута прошла!

Добраться до меня ей так и не удалось. Я снова увернулась и на этот раз как следует приложила Беллу по затылку, и она полетела головой вперед. Ее лицо врезалось в помост, и она осталась неподвижно лежать на досках, которые впитывали кровь, лившуюся у нее из носа.

Толпа снова взорвалась криками, когда подскочил Пэдди и начал счет. Девки с фермы ругали меня на чем свет стоит и плевали в мою сторону, а парни побежали к букмекерам и их здоровякам подручным, вооруженным палками.

Джем подошел ко мне с полотенцем и сказал:

— Хорошо справилась, Энни. Правда ведь, это просто?

— Надеюсь, остальные претендентки окажутся такими же пьяными и бестолковыми.

Моя противница пролежала до счета «десять», и Пэдди объявил нокаут. Джем спрыгнул с помоста, чтобы забрать свой выигрыш у букмекеров, а мы усадили Беллу и шлепками по щекам привели ее в чувство. Увидев меня с бутылью воды, молочница разревелась.

Вот в таком «благородном» духе представление и продолжалось весь этот и следующий день. Всего на мою долю пришелся двадцать одни раунд. Увидев, какую толпу собрала Белла, Пэдди поднял цену за поединок со мной до двух шиллингов, но от желающих все равно не было отбоя.

Как и говорил Джем, большинство из них были просто слишком пьяны, чтобы осознать происходящее.

Многие спотыкались и падали сами, или я укладывала их на помост. Некоторые из женщин быстро трезвели и успевали передумать после выхода на ринг, спеша выскочить за канаты, как только я вставала в стойку и звенел колокольчик.

Пять поединков пришлось остановить из-за попыток поставить мне подножку, укусить меня или пнуть ниже пояса, и тогда толпа принималась выкрикивать: «Позор! Позор!», и мужчины, с которыми пришли нарушительницы, пытались силой отобрать у Пэдди плату. Но никто из них не решился связываться с Джемом, поэтому шиллинги остались у нас, и за несколько дней наш с Джемом кошелек изрядно прибавил в толщине и весе.

Проблемы у меня вышли только с двумя соперницами.

Первой была дородная повариха из пивной палатки — чуть выше меня, с длинными руками и крепкими мускулами, хорошо развитыми благодаря постоянной работе с половниками и котлами. Она держалась спокойно, и ее не выводили из себя даже мои жалящие короткие удары. И на вид повариха была совершенно трезва. Она продержалась на ногах четыре с половиной минуты и успела нанести мне несколько хороших ударов в живот, сбив дыхание. Но в конце концов я оказалась слишком шустрой для нее и уложила соперницу ни помост размашистым боковым ударом, сотрясшим ей голову.

Другая была цыганка.

Перед поединком она не стала снимать ни цветастую юбку, ни расшитый бисером жилет, ни яркие шелковые лепты, которыми были повязаны волосы, ни золотые серьги и звенящие ожерелья с амулетами. Высокая и грациозная, с изящной шеей и тонкими запястьями, на которых позвякивали браслеты и украшения из бусин, на ярмарку она надела все самое лучшее и при ходьбе позванивала, словно шкафчик с фарфором. И она не стала ничего снимать, когда вышла ко мне на ринг.

Компания торговцев из ее семьи приняла дело всерьез и долго спорила с Пэдди об условиях, согласившись наконец поставить четыре фунта на свою родственницу против его десятки.

Пока цыганка не вышла на ринг, мужчины и мальчишки вокруг нее болтали по-своему, широко улыбаясь и качая черноволосыми головами.

Впрочем, Пэдди все-таки заставил ее снять кольца, а ладони она обернула алым шелком.

Еще пока мы готовились, меня охватило дурное предчувствие.

Соперница двигалась очень медленно и величественно, словно танцевала, и ее черные глаза не отрываясь смотрели в мои. Пока мы дожидались звонка колокольчика, цыганка поднесла руку к моему лицу, мягко коснулась щеки и произнесла медленно и напевно, словно заклинание:

— Я знаю тебя, Энни Лавридж. Я знаю, что матушка привела тебя сюда и продала за пони и кибитку. И я знаю, где сейчас твоя мама…

В этот момент зазвенел колокольчик, и она ударила меня прямо в лицо другой рукой, прежде чем я успела сделать шаг назад и принять стойку. Это было совершенно неожиданно, и я отшатнулась.

Противница отступила и начала ходить по кругу, словно кошка, преследующая подраненного воробья.

— Следи за ней, Энни! Следи за ней!

Она ударила снова. Я почувствовала, как голова дернулась назад и кровь заструилась из носа. На глазах выступили слезы. В ушах гудело от ее удара и от слов, сказанных о моей матери.

Теперь цыганка медленно ходила вокруг меня, плавно двигая кулаками и бормоча себе под нос какое-то заклинание. Я встряхнулась и подняла руки, защищаясь, голубые искорки в голове погасли, и я снова оглядела соперницу. Она улыбалась, кивала и что-то напевала, чуть пригнувшись и скользя вокруг меня легкой парусной лодкой в сопровождении мягкого перезвона ожерелий и амулетов. Толпа затихла, кроме других цыган, которые что-то нашептывали ей.

Джейни рассказывала мне, что цыгане так и дерутся: медленно двигаются по кругу и могут подолгу ничего не предпринимать. Они называют это «ворожбой» и стараются зачаровать противника, как факиры зачаровывают змей в Индии. Они хотят, чтобы противник смотрел им только в глаза, не отрываясь, и не замечал их действий.

Мне надо было обойти соперницу сбоку и провести комбинацию. Я перестала смотреть в ее большие черные глаза и принялась внимательно следить за плечами и ногами. Цыганка стала чуть пританцовывать, перепрыгивая с одной ноги на другую, и теперь ее бормотание больше напоминало шипение, кулаки двигались, голова начала раскачиваться под звон амулетов.

Потом она выпрямилась и чуть приоткрылась. Я заметила, как она переносит вес на левую ногу, и обрушила на противницу серию ударов по низу: раз-два-раз!

Она даже не прикрывалась. Атака пришлась ей в низ живота, едва не приподняв над помостом, и она отшатнулась, а я добавила еще три удара. Мне удалось двинуть ей в плечо, когда она пыталась повернуться, и я поняла, что попала в цель, поскольку мышца цыганки обмякла, словно подтаявшее масло. Ее левая рука повисла плетью, и моя соперница, выругавшись, отступила, прикрываясь правой.

Когда удается провести атаку, приходит вдохновение, и дальше я сделала вид, будто собираюсь ударить слева, извернулась, а потом, когда цыганка попыталась прикрыться правой рукой, нанесла быстрый удар правой.

В надежде увернуться она откинулась на канаты, и я трижды резко ткнула ее в живот, а потом отлично поймала ударом справа, когда канаты отпружинили ее ко мне. Она согнулась, и цыгане у помоста принялись бранить меня.

— Добей ее, Энни! — крикнул Пэдди.

Я подскочила к противнице и схватила правой рукой за волосы. Она ловила ртом воздух, и у меня была секунда, чтобы придержать ее, а потом я как следует ударила слева и услышала сухой треск.

Цыганка повалилась на помост, а я нагнулась над ней и сказала:

— Значит, ты меня знаешь, да? Так что ты там говорила о моей матери, сука?

Тут цыгане и прочий народ полезли на ринг, и началась суматоха. Пэдди отбивался от нападающих палкой, а Джем, нырнув в толпу, схватил меня в охапку и оттащил подальше. Я услышала свистки, и помост наполнился бобби, которые принялись длинными палками колотить и расталкивать людей. Некоторые зрители, не удержавшись за канаты, падали в толпу.

Джем утащил меня в палатку, и мы слышали, как констебли грозились зачитать Акт о бунтах и вызвать драгун, если все не успокоятся.

Вскоре в палатку ввалился Пэдди, с широкой улыбкой на лице прижимая к груди кошелек. Под глазом у него красовался здоровенный фингал, но коротышка все равно был в полном восторге.

— Красавица моя, ты разделалась с ней совсем как твой отец! Кажется, последним ударом ты ей позвоночник расхреначила, прошу прощения за выражение! Цыганку повезли к доктору. Она-то считала себя ворожеей, но с тобой ворожба не сработала, Энни!

Толпа постепенно начала расходиться. По большей части — в пивную палатку, потому что второй день ярмарки подходил к концу и торговля лошадьми уже закончилась.

К нам зашел констебль и предупредил Пэдди, что на сегодня с боями покончено. Бобби заявил, что мы нарушаем общественное спокойствие и собираем мятежную толпу. Если это повторится, он вызовет магистратов, и нас упекут в каталажку.

Пэдди вовсе не возражал. Мы с Джемом умылись из бочки, а потом пошли прибираться вокруг нашего балагана, пока Пэдди сидел за столом, пересчитывая монеты в денежном ящике.

Потом Джем сходил и принес нам пива, и мы вместе устроились на помосте, глядя на солнце, медленно опускающееся над ярмаркой.

Джем дал мне зеркальце, и я увидела, что нос у меня скривился на сторону, распух и покраснел. Я знала, что после того удара цыганки нос будет переломан, совсем как у Билли Перри.

— Ты все равно моя красавица, Энни, — сказал Джем. — Пэдди знает в Бирмингеме одного хирурга, тот сумеет выправить кость…

В этот момент красивая большая карета, катившаяся через скошенное поле, остановилась прямо перед нами. Лакей открыл дверцу, и оттуда вышел молодой краснолицый джентльмен в парике и длинном бледно-голубом сюртуке, расшитом розами и желтеющими листьями. Шею прикрывал белый полотняной воротник, украшенный кружевом.

Мы с Джемом сидели разинув рот и смотрели, как джентльмен подходит к нам, держа в руке трость с серебряным набалдашником, а потом поднимает маленькую белую ладонь и низко кланяется нам, словно принцу и принцессе. Двое других молодых людей, вышедших из кареты, в изяществе и щегольстве ничуть не уступали краснолицему. Они тоже поклонились нам, и мне захотелось рассмеяться при виде того, как они расшаркиваются перед кузнецом и цыганкой со сломанным носом.

Не успели трое джентльменов выпрямиться, как я услышала крик Пэдди:

— Эй, вы двое! Слезайте и поприветствуйте как следует этих благородных людей! — Он подбежал к нам и принялся кланяться: — Простите их, ваша светлость. Эти босяки из Типтона хорошим манерам не обучены.

Его светлость протянул Пэдди руку для рукопожатия со словами:

— Дорогой мой мистер Такер, давненько мы с вами не виделись, верно? И не тревожьте этих молодых людей. Полагаю, после стольких усилий они заслужили право на отдых.

Мы с Джемом слезли с помоста, и Джем пожал джентльмену руку, а я попыталась присесть в реверансе, но не знала, как это правильно делается, и решила попросить мисс Джудит научить меня, когда вернемся.

Пэдди сказал:

— Джем, Энни, перед вами — лорд Ледбери, спортсмен и любитель великого искусства боя, а также истинный и благородный джентльмен. Позвольте вам представить Джема Мейсона, ваша светлость. Это мой лучший боец со времен Тэсса Паркера. Он крупнее и быстрее любого из нынешних претендентов. А это — моя дорогая Энни Перри, дочь Билла Перри, который хорошо известен вашей светлости.

Лорд Ледбери улыбнулся и с интересом оглядел меня.

— Я видел, как ты дерешься, дитя мое. Очень впечатляюще для молодой женщины. Прежде мне было не по вкусу видеть дам на ринге, но сегодня получилось… весьма увлекательно. — Он обернулся к приятелям, стоявшим у него за спиной, и те рассмеялись. Их смех мне не понравился. — Я знаю твоего отца, Энни, — продолжил его светлость, — и не раз видел его в деле. Он прекрасный спортсмен. Надеюсь, у него все хорошо?

Я не знала, что нужно говорить, поэтому ответила:

— В последнее время он стал хуже видеть, сэр. Но считает, что все еще годится для драки.

Лорд Ледбери помолчал немного, чуть склонив голову набок и разглядывая меня.

— Очаровательно… И ты просто очаровательна, Энни, — сказал он, повернулся к Джему, осмотрел его с ног до головы, а потом снова обернулся к приятелям и кивнул в сторону Задиры: — Разве он не великолепен, джентльмены? Просто Адонис и Ахилл в одном лице!

Джем возвышался над ним на целую голову и был намного шире в плечах, но лорд Ледбери просто подошел и положил ладонь на голую грудь Джема.

— Как вам удается оставаться таким совершенным, мистер Мейсон, и совершенно невредимым?

— Может быть, его окунули в Стикс, Перси? — предположил один из стоявших позади дружков лорда. — Говорят, канал в Типтоне — такая же сточная канава.

— А после сегодняшнего развлечения его наверняка ждет хорошая награда, — подхватил другой.

Три джентльмена рассмеялись, хотя мне было непонятно, что смешного в этих словах.

Я видела, что Джему неловко от внимания господ, поэтому взяла его за руку и чуть сжала ладонь. Джем посмотрел на меня сверху вниз и пожал плечами, словно говоря: «О чем это они?»

Лорд Ледбери снова посмотрел на меня, поднял руку и положил ладонь мне на макушку.

— А это наша Афина, не так ли?

— Это, конечно же, Адрастея[10], только ей и было по силам устроить такую трепку той цыганке. Кстати, она выжила? — откликнулся второй.

— Нет-нет-нет, ее, скорее, уместнее назвать Беллоной[11], — сказал третий. — А этот здоровый парень — ее жених.

Богатые и благородные знают, что могут просто дотронуться до нас, когда захотят, потому что мы с Джемом для них все равно что лошади или собаки. Все трое джентльменов хихикали над собственными шутками, а я и понятия не имела, о чем они говорят. Чувствовала только, что они принижают меня и Джема, разговаривая с нами как с детьми. Типтонские радикалы уверяли, что богачи владеют всем и считают простой люд своей собственностью. Эта троица именно так себя и вела.

Тут встрял Пэдди. Он был в замешательстве и смущении. Прогнав меня с Джемом на другую сторону дороги, он спросил:

— Полагаю, ваша светлость желает поговорить со мной о каком-то деле?

Лорд Ледбери улыбнулся, не сводя глаз с моего лица, и сказал:

— Да, желает, мистер Такер. Прошу, пройдемте в вашу контору, а мои друзья пока подождут здесь.

— Вы двое, продолжайте собираться, — бросил Пэдди нам с Джемом и вместе с его светлостью ушел в палатку, стоявшую за помостом.

Оставшиеся двое господ глазели на нас, опираясь на трости. Тот, что повыше, заметил:

— У этой парочки будет прекрасное потомство, если их скрестить… Не так ли, Уильям?

А вот это Джем понял. Он шагнул к великосветским хлыщам и спросил:

— Давно в морду не получал, приятель?

Увидев его движение, оба побледнели и поспешили смотаться.

— Мы пока прогуляемся по ярмарке! Пожалуйста, сообщите его светлости!.. — выкрикнул тот, что пониже, и засеменил ножками в щегольских кожаных туфлях.

Всего в Халлоу-Хит мы заработали тридцать восемь фунтов и двадцать шиллингов в качестве платы за поединки со мной и Джемом, а также на ставках, которые Джем с Пэдди делали на меня. После того как Такер вычел свои комиссионные и деньги на покрытие расходов, на мою долю пришлось шестнадцать фунтов и шесть шиллингов, и обратно в Типтон я ехала, бережно держа деньги в черном бархатном мешочке между коленей.

На дороге мы увидели цыганские кибитки и вереницу лошадей. Это был тот самый табор, с которым мы схлестнулись на ярмарке, и когда на широком Вустерском тракте наш фургончик поравнялся с цыганами, я увидела, что впереди сидит, кутаясь в шаль, та самая женщина, которую я побила. На шее у нее была широкая толстая повязка, а под обоими глазами расплылись круги цвета воронова крыла.

Голова у нее клонилась набок, и когда соперница увидела меня на козлах рядом с Пэдди в тот момент, когда мы обгоняли ее кибитку, она перекосилась от злобы и выпалила:

— Хочешь знать, где теперь твоя чесоточная сучка мамаша?! Сдохла в работном доме в Билстоне. И всех своих мелких таракашек с собой прихватила, всех до единого… Все сгорели от тифа!