Ленинградцы

Княгиня

Широкая дорога, покрытая чем-то чёрным, отчего совершенно теряется в ночи. Вокруг — звёзды, просто со всех сторон. Слева, справа и, насколько я вижу, даже внизу. Были бы эмоции, скорее всего, рот бы просто не закрывался, а так да, удивляет, конечно. Особенно учитывая невозможность происходящего.

— Хороший сон на этот раз, — вздыхаю я, — так бы и не просыпался.

— Ты воспринимаешь вероятности как сны, — совершенно непонятно говорит мама. — Значит, будем тебя этому учить, а сначала дойдём до дома и разберёмся, кто это там такой хитрый, что кровь Кощееву изгнать сумел.

— Милая, сын не понимает ничего, — замечает папа, заглядывая мне в лицо. — Да и воплощение у него сильно так себе было.

— Тётя и дядя не похожи на тех, других, — сообщает мне Алёнка с папиных рук. — Такие же, но не они.

— Что это значит? — спрашиваю я, ничего не поняв из речи дочки.

— Это значит, брат, — отвечает мне не Алёнка, а почему-то Сашка, — что выглядим мы похоже на виденных вами, но не такие по сути своей, приглядись-ка сам.

Я послушно приглядываюсь, и тут до меня доходит: мама выглядит иначе, да и папа тоже. Я вижу — это мама и папа, но выглядят они по-другому. Почему я этого раньше не заметил? Волосы, разрез глаз, даже лицо — неуловимо незнакомые, при этом я знаю, что это мои родители. Они действительно другие, но что это значит?

— Дома всё объясню, — сообщает мне мама. — Вот доберёмся, посмотрим, сколько времени прошло и что вообще происходит. Небось, не развалили царство немцы всякие…

— Царство? — удивляюсь я, потому что воспринять сказанное…

— Всё дома, сынок, — вздыхает отец. — Уж и не чаял я до дома добраться, думал, придётся старым путём — через детство.

— Ну, сыну это пришлось, — замечает мама. — Гриша, ничему не удивляешься, не сопротивляешься, идёшь за мной. Все рассказы и объяснения дома. Нам еще Милалику вызволять, если она память не обрела…

Вопросов я не задаю, сказано — дома, значит, дома. Интересный сон у меня нынче, какой-то безопасный. Странный, на самом деле, но, видимо, это от голода — и галлюцинации, и сны такие… Мы идём по дороге, в конце которой уже видна дверь. Просто висящая в пространстве дверь, безо всяких стен, деревянная, железом, насколько я вижу, обитая. Кажется, нам туда.

Сказку какую-то напоминает. Если прежние сны хоть на чём-то основывались — память, недоверие, ещё что-то, то этот совсем нет. Нет у меня подобных ассоциаций, а в детстве было явно не до сказок, вот и непонятно, с чего вдруг такой выверт сознания. То есть с точки зрения именно психиатрии наблюдаемое мною не объясняется, точнее, не всё объясняется. Изменение внешности родителей можно отнести на счёт недоверия, вызванного предыдущим опытом, но вот эта чёрная дорога из какого-то пружинящего под ногами материала и россыпь слишком ярких звёзд вокруг не объясняется никак, что означает — минус. А если есть хоть один минус, то, насколько я помню курс, картина недостоверна. В мирное время-то всё как раз наоборот, наверное, но тут я не уверен.

— Откройся, Русь! — командует мама, и дверь медленно и совершенно бесшумно раскрывается.

— Княгиня Нефёдова⁈ — поражённо восклицает обнаруживающийся за дверью старик в кафтане каком-то, не разбираюсь я в них.

— С семьёй, — твёрдо сообщает ему мама. — Сколько прошло времени?

— Да больше века, княгинюшка, — отвечает ей собеседник. — Ты не спеши рубить сплеча, Милалика недавно вернулась с истинным своим, ты бы сначала…

— С истинным? — поражается она. — Ладно, прикажи карету подать, разбираться будем.

Перед нами отворяется ещё одна дверь, ведущая в тёмную какую-то комнату, но мама, возглавив семейство, просто проходит её насквозь. Чувствую себя бараном, честно говоря, но молчу, хотя идти всё тяжелее. Голова кружится, всё-таки не рассчитан я на такие прогулки пока.

Дальше открывается вид на прекрасный и какой-то очень сказочный город. Я останавливаюсь, чтобы взглянуть и немного перевести дух, мама раздражённо поворачивается, но молчит. Я вижу её раздражение по жестам, выражению лица, но просто не могу двинуться с места и вовсе не из-за красоты места — слабость накатывает.

— Александр, возьми брата на руки, — приказывает мама. — Слаб он ещё, заморили его в мирах почти.

— Княгиня? — слышу я женский голос, едва только мы начинаем движение. — Вот уж не чаяла встретить! — повернуть голову не могу — слабость.

— Поздорову, матушка, — отвечает мамочка. — Что привело саму Ягу в школу?

— Директорствую я тут, годочков тридцать уже, с тех пор как Милалика вернулась да немцев изгнала, — отвечает всё тот же голос.

— Изгнала? — удивляется на этот раз папа. — Значит, опасности нет?

— Ну это смотря кому… — названная Ягой явно хмыкает. — С детьми если плохо, лекарей позвать надо.

— Яга, где нам можно поговорить? — сразу же становится очень серьёзной мама. — Видать, многое переменилось… А лекарей позови, если что, я им головы-то поотрываю. Сын мой и сам лекарь…

— Пойдём-ка, — звучит в ответ.

Мы движемся снова, куда — мне не так важно. Я вижу Алёнку. Она смотрит на меня с тревогой, но жива, значит, всё в порядке. Интересно, что это за Яга такая? Ассоциация только с бабой Ягой, но разве это возможно? Думаю, рано или поздно нам всё расскажут, а пока надо запастись терпением.

Мама, пока идём, расспрашивает Ягу, я слышу их голоса, но вот суть расспросов от меня ускользает — какие-то немцы, Посольский Приказ, наведение порядка, новые правила, экзамены для всех без исключения, да ещё и с подтверждением квалификации, что для меня норма, а маму удивляет, и сильно. Она расспрашивает о каких-то заговорщиках, Яга же отвечает, мол, на кол их, значит, всех. В этот момент мы заходим в ещё одну комнату, где меня укладывают на мягкий диван, а рядом и сразу же запищавшую Алёнку. Издали доносится трубный рёв какого-то зверя, и вообще ощущение как во сне.

— Лекари сейчас прибудут, княгиня, — сообщает Яга.

— А отчего нет флёра страха? — интересуется мама.

— Милалика берёзовую кашу отменила, — объясняет её собеседница. — И запретила даже дома, так что не советую.

— Неужели порядок в царстве навели? — папа явно поражён этими новостями.

Сашка, я вижу, понимает, о чём речь, а вот я совсем нет. Именно поэтому надо будет вдумчиво со всем разбираться. А пока залезаю в карман и достаю оттуда кусочек ленинградского хлеба, припрятанный до поры.

Рёв всё приближается, даря мне странные ассоциации с сиреной. Но никто не нервничает, значит, всё в порядке. Спустя несколько мгновений после того, как затихает этот странный тревожный звук, дверь распахивается. Буквально вбежавшие в комнату двое довольно молодых людей замирают у входа, неотрывно глядя на нас с Алёнкой. Точнее на то, как я кормлю кусочком хлеба дочку.

— Серёжа, стоп! — командует женщина в какой-то странной одежде, на комбинезон похожей. — Не пугаем… лагерь или блокада? — с ходу спрашивает она меня.

— Блокада, — отвечаю я ей, осознавая, что она понимает, о чём говорит. — Алиментарная дистрофия второй степени, цинга, авитаминоз. У дочки ещё и ноги только здесь появились. Травматическая ампутация.

— Врач, — констатирует мужчина, названный Серёжей. — Тогда попроще. Добрый день, коллега, мы попробуем вам помочь.

— И эмоции, видишь? — обращает его внимание женщина. — Значит, сорок второй-сорок третий. Давай набор!

Они медленно подходят к нам, разворачивая саквояж с медикаментами, насколько я понимаю. Сергей достаёт пластину, на вид каменную, но тонкую, а его коллега вынимает из саквояжа маленький кусочек хлеба — порцию — и засовывает мне в рот так, что я и сказать ничего не успеваю.

— Меня Варя зовут, — представляется она. — Знаю я вас, блокадников, — всё ребёнку, а о себе забываете. Мы скорачи местные.

— Скорачи? — удивляюсь я, отправляя хлеб за щёку. — А! — до меня доходит. — Скорая помощь! Тогда точно коллеги, я, пока станцию не разбомбили, на второй Ленинградской работал.

— Ого… — произносит Варя. — Не просто коллега, а герой настоящий.

— Почему герой? — удивляется мама.

— Под бомбами, под обстрелами они спасали людей, впрягались в волокуши и, когда люди падали от усталости, помогали им, — как-то очень торжественно говорит женщина, а потом цитирует по памяти: «Но знай, внимающий этим камням, никто не забыт и ничто не забыто».

— Яга, кто это? — спрашивает на этот раз папа.

— Лекари наши, — отвечает ему Яга. — Скорая колдолекарская помощь. Кудесники просто.

— Что там, Серёжа? — интересуется Варя.

— Всё, как Гаршин писал, органы уменьшены. Будем госпитализировать, — уверенно отвечает он, а я киваю. Дома не лечится такое. — Не волнуйтесь, дня через два дома будете.

— Мне многое нужно узнать, — произносит мама, — очень многое. Ты за них ручаешься, Яга?

В комнату влетают носилки вполне привычного вида, а затем миг — и мы с Алёнкой оказываемся на них. Я понимаю: раз здесь скоропомощники, понимающие, что такое блокада, то больница сама собой разумеется, а вот мама пытается докторов остановить. Но Сергей спокойно объясняет ей, что нужно победить авитаминоз, цингу и истощение. Дома этого не сделаешь, а переезжать всей больницей к ней домой — бессмысленно. И мама вынуждена согласиться.

— Можете спросить царевну, если что-то непонятно, — заканчивает коллега объяснения. — Закон нарушать никто не позволит даже царице, не то что княгине.

Несколько жестковато звучит, по-моему, но маму эта отповедь успокаивает, а мы с молчаливой Алёнкой куда-то летим. Проносятся ступеньки, мы вылетаем во двор, после чего передо мной предстаёт действительно карета — белого цвета с красной полосой и надписью. Несмотря на то, что такая раскраска мне не знакома — у нас машины были белыми, но красные кресты всё объясняют. Получается, санитарная карета, только без лошадей.

Странно, что Сашка и папа промолчали, когда нас забирали, но, видимо, они просто шокированы, как я был в тех самых девяностых — слишком много изменений по сравнению с тем, что они помнят. В карете внезапно оказываются и доктора, после чего она начинает движение. Варя, ласково улыбаясь, поглаживает жмущуюся ко мне Алёнку, а Сергей делает какой-то жест, и вдруг в тишине звучит… В едущей карете звучит метроном, будто говоря нам: «Всё спокойно, мы живы». От этого знакомого звука я расслабляюсь. Доктора действительно знают, что такое — блокада. Интересно откуда?

— Мы сейчас доедем до больницы, — сообщает мне Варя. — Там отвары и специальное питание помогут победить авитаминоз, и вес вы примерно за сутки наберёте.

— Сказки-то не рассказывайте, коллеги, — прошу я их.

— Ты уже в сказке, коллега, — отзывается Сергей. — Поэтому со сказочной помощью за сутки физические проблемы устраним, но потом ещё сутки займёт отвыкание от самой блокады. Ну и начнём реабилитацию, а дальше вы сами. Согласен?

— Папа согласен, — отвечает ему Алёнка. — Он просто не понял, что мы в сказке оказались.

— А ты уже всё поняла? — улыбается ей Варя.

Странно называть по имени людей, что минимум вдвое старше моего нынешнего тела, но я слышал, здесь все на «ты», а со своим уставом в чужой монастырь не ходят. Если что, я думаю, мне скажут, а пока и так нормально всё. Интересно, как это нас за сутки откормят…

— Конечно, — важно кивает доченька. — Вон же печка едет, — и показывает за окно.

Я приподнимаюсь и вижу — действительно, мимо кареты на неплохой такой скорости пылит обычная русская печь, на которой сидит несколько человек, о чём-то переговариваясь. Так как её видит и Алёнка, то, получается, это не галлюцинация, а реальность. Но подобная реальность может быть действительно только в сказке… Что и требовалось доказать, так сказать, как говорил наш математик в школе.

Карета останавливается минут через двадцать, по внутренним моим ощущениям, носилки с нами двумя отправляются восвояси. То есть вылетают из кареты и залетают в какое-то здание.

— Ого! Это откуда они такие красивые? — доносится детский голос.

— Известно откуда, — вздыхает идущий рядом с носилками Сергей. — А ты чего здесь, тебя царевичи не потеряют?

— Потеряют! — задорно отвечает девочка, насколько я слышу, только не вижу её почему-то. — И пусть!

— Хулиганка маленькая, — по-доброму комментирует Варя. — Беги давай, не доводи родителей.

Я слушаю этот разговор, понимая — вокруг мир. Ребёнок радостный, Варя спокойная, но нет ни надрыва, ни затаённой боли. То, чего я не чувствовал ни в тридцать третьем, ни в тридцать девятом. Там я вроде и был дома, в родном Ленинграде, а вроде и нет. А вот сейчас у меня ощущение, будто из дальних странствий вернулся.