Ленинградцы

Ленинград: НКВД

— Папа, что случилось? — негромко спрашивает меня Алёнка.

Эмоций ни у неё, ни у меня снова нет, что очень хорошо, потому что мы в своей тёплой одежде сидим в инвалидной коляске у стены какого-то дома. День сейчас летний, окрестности мне знакомы — это проспект Двадцать пятого октября. Одежда на мне, да и на Алёнке, та самая, из будущего, под дочкой явно лежит и та самая книга. Значит, произошла полная перемотка. Надеюсь, правда, что это не снова сон.

Люди вокруг нас будто не замечают, что не очень обычно, но меня пока устраивает, а вот милиционер на углу… Судя по его форме, точнее именно по фуражке, у нас сейчас не тридцать третий год, а как бы не тридцать девятый, если не позже. Но люди вокруг улыбаются, значит, войны нет. Что я сейчас буду делать?

— Нас хотели выкинуть, — объясняю я ей так, как считаю правильным. — Поэтому мы начали сначала.

— Ты опять поедешь к той странной тётеньке? — интересуется Алёнка.

— Нет, доченька, — качаю я головой. — Мы попробуем пойти другим путём, потому что…

— Ты им не веришь больше, — констатирует ребёнок, на что я киваю.

Выдав Алёнке невесть как сохранившийся в кармане кусочек серого хлеба «из будущего», я кладу руки на дуги коляски, целенаправленно направляясь к милиционеру, только сейчас нас заметившему. Он удивлён, это видно по его выражению лица. Очень живая мимика, кстати, в Ленинграде я такого давно не видел, с прихода смертного времени. Но, тем не менее, делает шаг мне навстречу.

— Здравствуйте, товарищ милиционер, — здороваюсь я с ним.

— Здравствуйте, товарищ, — он явно не знает, как ко мне обращаться, потому что лица у нас с Алёнкой безо всяких эмоций, а так у детей не бывает.

— Нам нужно в энкавэдэ, — решаюсь я назвать организацию так, как она в тридцать третьем ещё не называлась. — Срочно.

— Давайте я вам помогу, — предлагает мне милиционер, уже увидевший и необычный крой куртки, и тонкие руки.

— Спасибо, товарищ милиционер, — благодарю я его.

Голод, от которого я уже, казалось, отвык, накатывает с новой силой, а с ним и холод. Я чувствую: ещё немного, и потеряю сознание. Это вдвойне странно, потому что в «будущем» же нас кормили, откуда тогда сейчас такой голод, как будто я только что из блокады? Думать, правда, почти не могу, все мысли сконцентрировались вокруг кусочка хлеба, лежащего в кармане. Я знаю, что он там есть, но он для доченьки, поэтому пытаюсь отвлечься.

Милиционер везёт меня довольно осторожно, не задавая вопросов, а люди вокруг с интересом оглядываются. Таких детей они ещё не видели, ведь мы с Алёнкой сейчас выглядим так, что до войны я схватился бы за сердце, а сейчас это для меня уже норма. Мне не так важно, что будет, потому что сейчас мы с Алёнкой сами по себе доказательство наших слов.

— Вам нехорошо? — почему-то милиционер называет меня на «вы», что необычно, ведь мой возраст он должен видеть.

— Папа просто кушать хочет, — тихо отвечает ему Алёнка. — Хлебушка очень мало, поэтому надо терпеть.

— Как мало? — удивляется сотрудник милиции. — Может, купить?

— Сначала энкавэдэ, а потом… — негромко говорю я ему. — Может, и не понадобится.

— Ты это брось, парень, не тридцать седьмой на дворе, — улыбается мне он. — Сейчас, подожди!

Оставив коляску, сотрудник РККМ

1

забегает в булочную, почти сразу же возвращаясь, а в его руках богатство — как месячная норма. Хлеб. Он уже хочет выдать мне этот волшебный кирпич, но я качаю головой.

— Нельзя много, товарищ, мы очень истощены, — объясняю я ему, не в силах оторвать взгляд от хлеба, а Алёнка вообще зажмуривается. — Только кусочек можно сейчас, — и я показываю какой.

Он понятливо кивает, и спустя несколько долгих, как вечность, мгновений я получаю кусочек хлеба, большую часть которого сразу отдаю моей дочке, а потом начинаю есть. Я отрываю микроскопические кусочки свежего, пахнущего миром хлеба и полностью отключаюсь от реальности. Для меня сейчас существует Алёнка и этот кусочек, я даже не вижу, чем занят милиционер, приходя в себя от вопроса:

— Что он делает? — интересуется спокойный мужской голос.

— Он ест, товарищ лейтенант госбезопасности, — отвечает милиционер. — Как получил хлеб, так и… Страшно.

— Давай-ка берись за коляску, так перенесём, — произносит названный лейтенантом чекист, и вслед за этим коляска взлетает в воздух.

— Спокойно, парень, — уверенно произносит всё тот же голос. — Сейчас мы тебя внутрь занесём и всё решим.

И мне почему-то верится, что всё решится. Так или иначе — но решится всё-таки, и можно будет не бояться того, что предадут. Должно же мне, наконец, повезти? Возможно, если не трогать мою семью, то будет везти, а если признаться, кто я такой, то нет? Ну, будем надеяться.

Я оказываюсь внутри большого кабинета. Стол буквой «Т» указывает на начальника, на стене портрет Дзержинского, за спиной давешний лейтенант, а напротив сидит кто-то смутно знакомый. Он внимательно наблюдает за мной, а я смотрю ему прямо в глаза.

— Ну, рассказывайте, — приказывает начальник.

— Сотрудник милиции привёз этих детей к управлению, — обстоятельно докладывает его подчинённый. — Говорит, сами просили срочно, Николай Михайлович, но откуда взялись, не знает. Только голодные они очень…

— А вы что скажете? — интересуется у нас Николай Михайлович. Тут я вспоминаю его — это заместитель Гоглидзе

2

, значит, мы правильно попали и сейчас, как минимум, тридцать девятый год.

— Нашу одежду надо на экспертизу, — сообщаю я, тронув дуги руками. — А ещё… Товарищ Лагунов

3

, это не мистификация.

— Вот как… — с интересом смотрит он на меня, а я подъезжаю поближе. — Расскажешь подробнее?

— Я бы не поверил, — предупреждаю его. — Это очень на сказку похоже, но вот…

Вытащив из-под доченьки книгу, я протягиваю её Лагунову, то есть заместителю начальника НКВД по Ленинграду и области. Помню, приезжал он на центральную станцию ещё до войны. Увидев, что я ему протягиваю, он осторожно, как мину, берёт книгу и раскрывает её на выходных данных, замерев. Я его очень хорошо понимаю, ведь он держит в руках выпущенный через полвека труд.

— Алексей, — обращается Николай Михайлович к лейтенанту, — устрой товарищей, переодень, вызови медиков и покорми.

— Слушаюсь, — отвечает ему сотрудник госбезопасности. — Ну что, поехали, товарищи?

Я киваю ему, надеясь только на то, что следующим этапом не будет расстрельная камера. Как ни крути, об НКВД во все времена говорили разное, поэтому кто знает, что нас ждёт. Хотя, может быть, если не цепляться за родителей, то повезёт?

— Кто это с ними сделал⁈ — доктор зол, я вижу. — Кто посмел такое с детьми сотворить? Это уже почти дистрофия же.

— Это дистрофия, доктор, — сообщаю я ему. — Алиментарная дистрофия второй степени, ближе к третьей, а у Алёнки моей честная вторая. Кормить понемногу, но часто, — и выдаю ему тот же рецепт, услышанный в «будущем».

— Вы разбираетесь в этом… — задумчиво произносит он. — Интересно, откуда?

— Простите, это секретно, — я пожимаю плечами, дочка моя понятливо кивает и молчит.

Врач что-то пишет, затем прощается с нами и уходит, остаётся лишь лейтенант госбезопасности. Он садится рядом с лежащими нами и вздыхает. Я вижу, что ему хочется спросить, но он одёргивает себя. Я же просто качаю головой, и мы понимаем друг друга. Тут звонит телефон. Сотрудник госбезопасности поднимает трубку.

— Да! Нет! Нельзя им много, нужно выдерживать сроки. Да, врач смотрел, да, преимущественно матом, — говорит он в трубку. — Первоначально опросить? Выполняю, — кладёт трубку, но сказать ничего я ему не даю.

— Меня зовут Григорий Нефёдов, семнадцатого года рождения, — произношу я. — Это вот Алёнка, дочка моя.

— Но… — ошарашенно начинает лейтенант.

— В сорок первом началась война, — объясняю я ему. — Я работал врачом на «скорой», поэтому по войне рассказать могу немного, да и…

— Судя по твоему виду, мы проиграли? — тихо спрашивает он.

— Нет, — вздыхаю я. — Просто город оказался в окружении. В кольце блокады. Ты не думай, нам вся страна помогала, но начался голод… Город сражался, несмотря ни на что. Уже и немца из-под Москвы погнали, и побеждать начали, так что мы победили. Но я этой победы не видел… На с Алёнкой снарядом убило, и оказались мы тут, ну почти… только я совсем ребёнком…

— А что не почти? — интересуется он.

— Я не уверен, что там, где я был, это наше будущее, — сообщаю я ему. — Поэтому лучше я промолчу и старшим начальникам только расскажу.

Мне кажется, он меня понимает, отчего кивает, быстро записав всё мною сказанное. Затем приносят одежду — платье для Алёнки и явно подогнанную форму для меня, а лейтенант начинает расспрашивать о том, почему я такой безэмоциональный. И я рассказываю ему… Как работает «скорая», когда нет бензина, как падают на улицах люди, как убирают снег… Говорю и об Алёнке, даря осознание того, что эмоции наши были съедены блокадой.

— Только понимаешь, лейтенант, — почему-то перехожу я на «ты», — если это рассказать, не поверит же никто. Я бы не поверил.

— Думаю, поверят, — покачивает он головой. — Ты же не домой прятаться побежал, а к нам пришёл. Одежда на тебе такая, что уже вопросы вызывает — не могут материал куртки определить, книгу ты привёз не просто так, ну и доктор нас обманывать не будет. Так что поверят.

Тут открывается дверь, и в кабинет, где мы лежим на диване, входит товарищ Лагунов. Он хмур, но сосредоточен. Лейтенант госбезопасности протягивает ему бумаги, на что тот только кивает. Вчитавшись в написанное, заместитель начальника управления НКВД вздыхает.

— Сами ходить не могут? — интересуется он.

— Я могу, Николай Михайлович, — отвечаю ему. — А Алёнка пока нет, у неё ноги только здесь появились, она ещё не умеет ими пользоваться.

— Хорошо, — кивает он, — тогда идёмте. Пойдёшь ко мне на руки? — спрашивает он мою дочь.

— Если только папу не отнимут, — ставит она условие.

— Не отнимут твоего папу, — тяжело вздыхает товарищ, насколько я помню, майор, хотя сейчас он в гражданском. — Пойдём, ребята.

Я встаю с большим трудом, но снова вспоминаю наше ленинградское «надо». Надо встать, надо умыться, надо причесаться, надо работать. И они видят, как упрямо я встаю, Алёнка же только смотрит на меня, оказавшись на руках постороннего дяди. И тот медленно идёт вперёд, как будто знает, что мне тяжело. Но я еду следом, даже зная куда.

Большая двустворчатая дверь, такой же кабинет и хорошо всем известный в Ленинграде товарищ за столом. Он смотрит мне прямо в глаза, и я вижу в них понимание. Как будто время замирает, и…

— Их множество — друзей моих, друзей родного Ленинграда. О, мы задохлись бы без них в мучительном кольце блокады

4

, — произношу я, пытаясь подражать эмоциям в голосе нашей «ленинградской мадонны»

5

, но у меня не получается, конечно.

Впрочем, я вижу, как вздрагивает Гоглидзе, и снова читаю стихи — все, что помню. Яростные, злые, зовущие на бой. Я повторяю эти строки, и кажется мне, что вот прямо сейчас завоет тревога и побежит, поскачет метроном, говоря ленинградцам об очередной угрозе, но сейчас просто тихо. Мёртвая тишина застыла в кабинете начальника управления НКВД.

— Папа, папочка… — тянется ко мне Алёнка, и именно её голос разбивает тишину.

Я обнимаю мою маленькую, а она просто закрывает глаза, чтобы не видеть упитанных сытых людей. Дрожащей рукой я достаю спрятанный даже от самого себя хлеб, чтобы отдать его доченьке, сразу же двумя руками вцепившейся в этот маленький кусочек.

— А ты, папочка? — спрашивает она меня.

— У меня ещё есть, — отвечаю я ей. Обманываю, конечно, и она это понимает, но просто не в силах отказаться, ребёнок же.

— Да, такое не придумаешь, — кивает начальник. — Да и книга… Усадите детей, не видите, что ли? Трудно им… Значит, парень — врач?

— Да, — киваю я и, напрягшись, начинаю перечислять всех, кого помню на нашей станции, с моими комментариями. Кто погиб, кто от голода умер. — А других я не помню, товарищ…

— Да, и это проверим, — негромко произносит он, кивнув кому-то. — Пригласите!

В кабинет входит… Я ожидаю, конечно, его увидеть, а вот он меня — совсем нет. Повернувшись, я смотрю на него, немного изменившегося с прошлого раза. Интересно, он помнит меня или перемотка всё уничтожила. Я смотрю на него, а он на меня, с каждой минутой удивляясь всё больше.

— Здравствуй, папа, — произношу наконец.

— А этот дядя хороший, — сообщает мне Алёнка, удобно устроившись в моих руках.

— Не знал бы, какой сейчас год… — медленно произносит отец, — сказал бы, что это Гришка, голодавший месяца три. Скелет же почти!

— Таким образом, опознание произошло, — удовлетворённо замечает Николай Михайлович. — Присаживайтесь, товарищ Нефёдов.

Папа меня опознал, при этом я уже в НКВД, и ничего плохого они, судя по всему, не думают. Интересно, что с нами будет дальше?

1. Рабоче-Крестьянская Красная милиция.

2. Сергей Арсеньевич Гоглидзе, начальник Управления Народного комиссариата государственной безопасности СССР по Ленинградской области в 1939 г.

3. Николай Михайлович Лагунов, заместитель начальника Управления Народного комиссариата государственной безопасности СССР по Ленинградской области в 1939 г.

4. О. Берггольц «Ленинградская поэма».

5. Так называли Ольгу Берггольц.