Ленинградцы

Глава шестая

Пусть этот мир вокруг меня, и… как там папа говорил, отзываясь о кинофильме… «лубок», вот. Пусть вокруг это самое слово, но зато я могу увидеть маму, папу, может, и брата ещё. Всех погибших девчонок и мальчишек. Разве этого мало? Ну и правила тут, скорее всего, мягче, чем то, что я помню.

Действительно, внимательно выслушав меня, назначив режим и диету, папа просит меня-старшего посидеть с нами, а сам куда-то уходит, прихватив наши вещи и книгу. Знаю я, куда он пошёл… НКВД ещё нет, значит, к дяде Васе, благодаря которому нас потом и не тронули, кстати. Здесь он сможет решить многое, а там…

Задумываюсь о том, что было бы в реальности, появись я там, и понимаю — ничего хорошего. Даже если бы удалось подняться до товарища Сталина, вряд ли это что-либо изменило бы, потому что просто не поверили бы. Я очень хорошо понимаю, что мы все просто исчезли бы и некому было бы просить Смерть за доктора Нефёдова, но здесь-то совсем другое дело… значит, за то время, что мне осталось до приглашения в какую-то школу, мы можем что-то изменить?

— Приглядись к Кате, — советую я своей старшей копии. — Она пойдёт на медицину вслед за тобой, будет в детской работать.

— И мы… Что? — спрашивает он меня.

— Ничего, Гриша, — отвечаю я ему, вспоминая яркую улыбчивую девушку. — До войны ты так и не решишься, а потом…

— Понятно, — сосредоточенно кивает он мне. — Завтра Сашка приедет в отпуск, все вместе поговорим.

— Сашка под Вязьмой погиб, — припоминаю я. — Папа даже и не знаю где, а мама в сорок втором… Потомки нам выстроили огромный мемориал, потому что сотни тысяч…

— Даже представить невозможно, — качает он головой. — А малышка?

— Так бывало, Гриша, — вздыхаю я. — В голоде и холоде Города люди разделились, а у Алёнки не было ножек…

— Папа меня на руках носил! — гордо произносит доченька.

Мы долго разговариваем о школьных друзьях, о том, что случится совсем скоро, и он меня внимательно слушает. Я осознаю, что подобное было бы невозможно в моей реальности, но мы, можно сказать, в сказке теперь, так что здесь всё возможно. И, может быть, даже добрые люди вокруг. По крайней мере, я себя чувствую в своём городе, а не в сдавшемся Петербурге.

— Вот, Василий, — слышу я из коридора папин голос, — тут они и лежат.

— Ну, здравствуйте, товарищи, — в палату входит хорошо знакомый мне человек.

— Здравствуйте, товарищ Вешенский, — автоматически здороваюсь я, несколько удивляя вошедшего.

— Вот как… — тянет он, а затем, согнав Гришку, садится рядом с кроватью.

Это папин друг из ОГПУ, потому что НКВД ещё нет, оно только в следующем году появится, и знак у него на груди почти мною забытый. Он серьёзен и напряжён, потому что принесённые ему новости — из разряда «сильно так себе», если в них верить. А верить его заставляет сама суть мира, насколько я понял данные мне неизвестно кем объяснения. Если постулировать, что я действительно из будущего, то товарища Вешенского остаётся только пожалеть.

Понимая, о чём он хочет спросить, коротко докладываю основные вехи того, что ещё только произойдёт. И то, что сейчас пока не афишируется, и то, что только готовится произойти. Память мне подкидывает даже те факты, которые можно проверить в ближайшее время. Дядя Вася, осознавая это, смурнеет. Он отлично понимает, о чём я говорю.

— С ними-то что? — спрашивает он папу, внимательно разглядывая меня и жмущуюся ко мне дочку.

— Ну, или они из Гражданской, или всё правда, — хмыкает отец. — Рефлексы у него специфические: на небо погладывает, тревожится. Так не играют.

— А тревожится чего? — интересуется дядя Вася вроде бы у папы, но на самом деле у меня.

— Светомаскировки нет, — объясняю я, — и ещё вон там зенитчики были, — показываю пальцем.

Меня бы на его месте такое не убедило, но гэпэушник удовлетворённо кивает. Он достаёт из кармана блокнот, листает его, затем берёт в руку протянутый папой карандаш. Дядя Вася что-то пишет, переворачивает страницу и задумывается. Смотрит на моего отца, немедленно ему кивнувшего, затем вздыхает.

— Побудешь пока Георгием, — сообщает мне. — А то двух Гриш Нефёдовых бюрократия не потянет. Девочку запишем как Нефёдову, а вот легенда…

— В Гражданскую неразбериха была, — задумчиво сообщает ему папа. — Может, украденный ребёнок… Он же на Гришку как две капли похож будет, когда откормим.

— То есть близнеца. Пишем шестнадцать лет и отставание в физическом развитии, — предлагает дядя Вася. — Тогда пойдёт с Гришкой в один класс, если экзамены сдаст… Парень, ты экзамены сдашь?

— Хоть выпускные, — вздыхаю я.

— Выпускные пока не надо, — качает он головой. — Пойдёшь с Гришкой, там ты всех знаешь… Ну, когда медицина даст добро.

Дальше начинается допрос меня папой на тему того, когда медицина может дать добро. На самом деле кости у меня не настолько ломкие, ну а что ходить тяжело, так только это. Да ещё Алёнку надо учить ходить, а то ноги ей вернули, но голова об этом пока не знает. В результате долгого спора останавливаемся на месяце. Значит, нам месяц в больнице?

— Вовсе необязательно, — хмыкает отец. — Обслуживаться вы можете и сами, кормиться тоже, так что и дома нормально.

— Так даже лучше, — замечает дядя Вася. — Меньше вопросов и разговоров. А я пока постараюсь выйти на Самого, ибо книга ваша — настоящая бомба.

Мне кажется, что даже эмоции прорываются — я маму увижу! Маму! Я думал поискать Алёнкиных родных, но она их просто не помнит, поэтому их здесь может и не быть, да и прикипела она ко мне намертво, так что пока запасаемся терпением.

— Вы сегодня и, наверное, завтра лежите здесь, — сообщает мне папа, — а потом мы вас заберём домой.

— Кормить нужно пять-шесть раз в день, — сообщаю я, повторив затем услышанное в том будущем, которого лучше бы не было. — На килограмм массы пациента белков грамм-полтора, жиров не более полутора граммов, углеводов десять граммов.

— Да, опыт у тебя… — вздыхает отец. — Ну, тебе виднее, поэтому поступим, как говоришь. А там посмотрим…

— Папа, а что это значит? — спрашивает меня Алёнка.

И вот тут я задумываюсь, как ей-то это объяснить, но папа не теряется, с юмором рассказывая малышке, что у неё теперь дедушка с бабушкой будут. Эту информацию дочка принимает с радостью, это по ней уже вполне заметно. Она оттаивает быстрее, как и положено малышам, что меня, конечно, радует.

Можно сказать, я подобного ожидал, ведь я знаю маму… Но пока папа прощается, желает добрых снов и уходит. Я укачиваю Алёнку, привычно рассказывая ленинградскую сказку о том, что все фашисты однажды умрут и снова будет много хлеба и масла. В Германии скоро, по-моему, выборы… не помню точно, когда бесноватый к власти пришёл. У нас сейчас есть хлеб, а масло нам пока нельзя, но впереди у всей страны очень непростые годы, и я знаю это.

— Папа, а они всё исправят, да? — интересуется Алёнка.

— Да, маленькая, исправят, — уверенно отвечаю я ей, искренне надеясь на это.

— Тогда хорошо… — произносит доченька.

Малышка моя готовится засыпать, когда дверь палаты внезапно резко раскрывается, а я не могу сдержать слёз. Будто прорываясь сквозь отрезавшую эмоции стену, слёзы текут из моих глаз, — ведь на пороге стоит мама. Несколько долгих мгновений она вглядывается в моё лицо, а потом срывается с места.

— Гриша, сынок! — обнимает нас обоих мама. — Родной мой…

— Мама, — шепчу я. — Ты жива, мама!

Она обнимает и меня, и что-то пискнувшую Алёнку, буквально прижимая к себе, сердцем своим материнским почувствовав сына. Я замечаю медсестру, стоящую у дверей, но она молчит, а я обнимаю однажды уже потерянную маму. Сейчас я благодарен неведомым силам за то, что могу её ещё раз обнять. Она совсем не выглядит высохшим скелетом, так знакомо мне улыбаясь и плача. Алёнка смотрит на неё так, что выдержать это невозможно.

— Отец рассказал, — говорит она мне. — Но я не могу ждать до утра, сыночек, мне очень важно тебя увидеть.

— У нас ещё восемь лет, мама, — отвечаю я ей. — А потом…

— Не будет никакого «потом», — качает она головой. — Василий в Москву поехал, с охраной, так что мы этого ужаса не допустим.

— Это если поверят… — вздыхаю я, чувствуя, как истончается подушка под маминым теплом.

— Поверят, сынок, поверят, — уверенно говорит она.

Мама говорит, что останется с нами, и у меня не хватает силы духа что-то сказать по этому поводу. Я будто действительно стал совсем мальчишкой, для которого мама всегда была очень важным человеком. Она меня упрашивает, чтобы я не беспокоился, потому что завтра выходной, а она посидит с нами, будет отгонять кошмары… Знает, она всё-всё знает, моя любимая мамочка.

— Засыпайте, дети, — мягко говорит она и начинает петь.

Та самая колыбельная, забытая уже по прошествии лет, заставляет меня привычно закрыть глаза. Я знаю, у Алёнки кошмаров не будет, пока она со мной, а вот у меня… Со мной не всё так просто, поэтому я только надеюсь на то, что дам и маме отдохнуть, но мои надежды тщетны — навалившийся на меня сон приносит и картины памяти.

И снова я, впрягшись в волокуши, иду по снегу к пациенту, чтобы доставить его или её в больницу. Снова пестреют надписи на проспекте, хотя я знаю уже, где более опасно, а где менее, поэтому жмусь к домам, что тоже рискованно. И снова раненым зверем воет сирена воздушной тревоги, а я командую медсёстрами. Нужно убирать малышей в бомбоубежище, поскорее, и я несу на руках тех, кто не может двигаться самостоятельно.

И, как тогда, под снарядами и бомбами, мы собираем травы, чтобы помочь детям с витаминами, а разрывы всё ближе. И Лариска, как живая, встаёт перед глазами, и Катька, а я умоляю сестёр уходить, потому что здесь очень опасно; они же просто становятся рядом и помогают мне. Вот я уговариваю очередного малыша поесть отвратительный на вкус соевый творог — и внезапно просыпаюсь в маминых руках.

— Этого не будет, сыночка, не будет, — говорит она мне, гладя по голове, а я прихожу в себя, сразу же проверив Алёнку.

— Я и не знал, мама, о том, что молоко бывает таким разным, — ещё не придя в себя ото сна, рассказываю маме, как мы кормили малышей, а мама всхлипывает вместе со мной.

— Всё будет хорошо, сынок, спи, — гладит она меня, и в этот раз я засыпаю без снов.

Мне действительно хочется верить, а ещё немного интересно: как будут приглашать в эту самую школу, потому что я вряд ли соглашусь. Правда, насколько я понимаю, меня и не спросят. Или всё-таки спросят? Это очень сложный, по-моему, вопрос, поэтому я решаю пока не думать над ним, а просто спать.

Утро начинается как-то вдруг, без воздушной тревоги, но голосом Ленинградского радио, ещё не знающего нашей поэтессы, без которой не уверен, выжили бы мы или нет. Я слушаю такие родные позывные, глядя в потолок. Мама спит на кровати рядом с нашей — наверное, медсёстры уложили её — а я просто не шевелюсь. Открывшая глаза Алёнка получает кусочек заначенного мной с вечера хлеба и молча ест, а я жду завтрака, собрав всю свою волю в кулак. У меня есть ещё кусочек, но он тоже дочке, потому что она маленькая совсем.

— Проснулись? — интересуется вошедшая в палату медсестра. — Сейчас завтрак принесу.

Алёнка, услышав о завтраке, начинает беспокоиться, тихо поскуливая, но я её успокаиваю, прижав к себе и уговаривая чуть-чуть потерпеть, как и каждое утро. Здесь нет голода, но в нас двоих он живёт. Наши души грызёт страшный зверь блокады, будто мы всё ещё в огненном кольце. И я понимаю — всё будет непросто, но надо мной появляется озабоченное мамино лицо.

— Что с ней, сынок? — интересуется мама, внимательно глядя на дрожащую Алёнку.

— Голод, мама, — просто отвечаю. — Просто голод. Алёнка боится, что тётенька медсестра пошутила, ведь хлебушка с утра было совсем мало.

— Ох, дети, — вздыхает самый близкий мой человек, — мы справимся.

Я знаю, что мы справимся, иначе быть не может, и я уже хочу заговорить об этом, но нам как раз приносят жидкую кашу, практически полностью меня парализуя. Я с огромным трудом беру себя в руки, потому что сначала надо покормить доченьку. В первую очередь у нас Алёнка, следом уже всё остальное.

— Можно я?.. — интересуется мама у малышки.

Алёнка, подумав, осторожно кивает, на что мама улыбается. Она берёт тарелку, усаживается рядом и начинает кормить с ложечки. Несмотря на то, что дочка может сама, сейчас это, пожалуй, правильно. Эмоций много, руки от них просто ходуном ходят, если расплескает — будут слёзы. А вот слёзы нам не нужны. Слёзы у нас сейчас — совсем лишнее дело.

Кивнув, я принимаюсь за свою порцию. Кому другому каша показалась бы совсем безвкусной, но только не мне. Что мы только ни ели в «смертное» время, что только ни пытались в себя засунуть… Кто-то даже деревья грыз, создавая себе интересные последствия. Да, было время…