Ленинградцы

Новые опекуны

— Так, — доносится от двери, на что Добродея сразу делает подчёркнуто-круглые глаза, — и как это называется?

— Ой, тётя Талита! — больше пищит, чем говорит царевна. — Он по праву, ты не думай! Вот чтоб мне мороженого больше не видеть!

— По праву, так по праву, — голос звучит миролюбиво, и в комнату входит… женщина.

Я смотрю на неё, отмечая не слишком высокий рост, какие-то совершенно волшебные глаза, но то, за что цепляется взгляд, — подвижные ушки на голове, очень похожие на кошачьи. Алёнка тоже замечает их, сразу же начиная улыбаться, я вижу это краем глаза.

Названная Талитой подходит к нам, лежащим на кровати, и вглядывается мне в глаза. Не знаю, что она там хочет увидеть, но сейчас в моей душе грусть о потерянных родителях. Не приму я княгиню, совсем не приму, пусть что угодно делают. В конце концов, царство по слухам большое, найдём, куда сбежать.

— Действительно по праву, — кивает царевна, а кем она ещё может быть? — Тогда так… Объявляю я временную опеку над тобой… А зовут их как?

— Папа и Алёнка! — звонко сообщает доченька, заставляя Талиту удивиться.

— Вот как, папа… — негромко говорит она. — А имя у папы есть?

— Григорий его зовут, тётя Талита, — реагирует Добродея. — Он лекарь из страшного времени, а ещё… Он не примет княгиню. После той семьи, что была у него… Его мама, она… она… как Милалика!

— Тогда беру тебя, Григорий, и тебя, Алёна, под опеку свою, — нараспев произносит Талита, — пока не сыщется та, что примет твоё сердце, лекарь.

— И что это значит? — не понимаю я.

— У вас есть дом, дети, — мягко говорит мне она. — Дом, где вы не чужие, не лишние, а важные. Если у вас появится кто-то, кто сможет вас понять, тогда…

— А если нет? — спокойно спрашиваю я, потому что отлично понимаю все то, о чём молчит Талита.

— Тогда мы с вами поговорим все вместе, всей семьёй, и, может быть, вы примете кого-нибудь из нас, — отвечает царевна.

Вот тут я замираю. Потому что сказанное… оно наше! Так могли бы сказать ленинградцы! Таким родным повеяло от этих слов, что я просто не выдерживаю, слёзы текут будто сами. А Талита садится рядом с нами и обнимает. Как я, оказывается, соскучился именно по тёплым объятиям. Она будто понимает нас с Алёнкой, но царевна же наверняка не видела, не чувствовала это, откуда она знает?

— Ага, уже успели, — в спальню входит царевна Милалика. — Молодцы!

— Что-то случилось? — с тревогой смотрит на царевну Талита.

Но я вижу в её взгляде не только тревогу, я вижу там любовь, буквально обожание. Для сидящей с нами царевны Милалика где-то на уровне божества. Так на родителей смотрят, на настоящих, правильных родителей, ну или на святых. Я понимаю: для Талиты самая старшая царевна почти божество. Значит, у неё есть причины относиться именно так.

— Ну, как тебе сказать… — вздыхает Милалика, а затем садится к нам, очень ласково улыбнувшись Алёнке. — Я-то думала сначала, что княгиня за старое взялась. Как Серёжа говорит: «Есть только два мнения — моё и неправильное».

— Бабушка, — подала голос Добродея, — их убить хотели. Для лекаря дочь — весь мир, да и разницу он почувствовал. Не по-людски княгиня поступила.

— Очень точно подметила, внученька, — усмехается старшая из царевен.

Странно, Милалика совсем не выглядит именно как бабушка, ни за что бы не подумал. Женщина она молодая, лет тридцать-сорок, так что странно, конечно. Возможно, в этом местные искусства, которым нас учить будут, виноваты. Что-то подобное я слышал, лекари между собой говорили. Впрочем, сейчас речь не о молодости царевны, а о том, что она сказать хочет.

— Серёжа ещё разбирается, — сообщает нам Милалика, — но, похоже, очередной заговор, только очень странный.

— Это потому, что княгиня комнату не проходила? — интересуется Добродея.

— Да, маленькая, — кивает ей старшая из царевен. — Княгиня в себя полудницу добровольно пустила, а выдававшие себя за мужчин до поры сидели тихо. План их муж мой раскроет, но…

— Я пока под опеку взяла, — тихо произносит Талита. — Ведь я же помню…

— Ты помнишь, — соглашается Милалика, объясняя затем и мне. — Страшная очень жизнь у неё была, просто жуткая, вот и притянулась она… Пожалуй, из всех лучше всего вас понять сможет.

— Ещё Котёнок, — добавляет Добродея. — Она тоже…

О чём они говорят, я не понимаю, осознавая только, что возвращаться к «маме» не надо. Обо всём, что нужно, нас проинформируют, а нет — значит и не нужно. На душе становится спокойнее — Алёнка в безопасности, потому что о себе я думать не очень умею, главное — она.

Милалика рассказывает Талите, что нам одежду купить нужно, особенно Алёнке, но строго наказывает, чтобы и меня одели, потому что знает она таких, как я. Опекунша наша, очень ласково с нами обращающаяся, кивает, но возражает — нам лежать нужно, потому что я же Алёнку напугал, да и сам напугался, хотя такие сны…

— Не грызи себя, — просит меня Милалика. — Тебе вчера сладость дали с сахаром, а в том сахаре неприятность таилась, понимаешь, о чём я, лекарь?

— Но зачем меня травить? — удивляюсь я, потому что действительно не понимаю.

— Ты для них слишком чистый, Гриша, — мягко объясняет мне царевна. — Ты пережил многое, спасал деток даже в самое тяжёлое время, душа у тебя светлая да чистая, потому опасен ты им был.

Вот это я как раз очень хорошо понимаю — фашисты есть фашисты, и как бы ни маскировались, а себя обязательно выдадут, потому что нелюди. Вот, получается, и «родные» мои нелюдями оказались, только здесь вокруг сказка, а она нелюдей сразу же показывает, от остальных отличая, не то, что в Ленинграде. Работаешь с человеком, делишь беды и горести, а он затем еду малышей отравить пытается… Трудно было с малышами — молока же почти не было, как и лактации у голодных матерей, приходилось составлять специальное меню для детей…

Для детей до трёх лет нужно было специальное питание, и мы их разделяли на группы, а соевый кефир, от которого отказывались малыши, был на вкус противным, но и выбора не было… Что-то я задумался. Выплываю из воспоминаний, чтобы встретить очень понимающий взгляд Милалики. Какие-то они здесь очень понимающие, как будто совсем другие люди. Даже поверить трудно, но так хочется…

— А можно ушки потрогать? — интересуется Алёнка, с вожделением глядя на желаемое.

— Трогай, — вздыхает Талита, наклоняясь к моему солнышку.

И вот от этой сцены все вокруг начинают очень по-доброму улыбаться, отчего я себя чувствую вдруг дома. Не в доме, а среди своих…

Проблему одежды решили без нашего участия. Просто без слов переселили в «зелёную детскую», потыкали пальцем в шкаф и ускакали. Ну, взрослые, с нами Талита остаётся, и ещё кто-нибудь обязательно есть, чтобы мы не скучали. Кстати, именно чтобы не скучали, мне выдали большой толстый том, который я и читаю. Вслух, конечно, Алёнке же тоже интересно.

— Большой бал… — читаю я. — Проводится перед началом учебного цикла, явка школяров обязательна.

Мысль о том, чтобы его профилонить, умирает: что такое «явка обязательна» я знаю, проверять, что будет, если… не хочу. Вообще тот, кто назвал этот том «кратким справочником», обладал недюжинным чувством юмора. Хорошо, что у нас по балу… Форма одежды… Понятно, список танцев, вальс входит, уже хорошо. Вальс и фокстрот в наше время умеет танцевать каждый, а вот остальные названия мне незнакомы.

— Талита, — обращаюсь я к опекунше, явно старающейся стать мамой, вот только я пока не могу принять, а Алёнка смотрит на меня, потому пока по имени, — а вот этот список — это что? Даже названия незнакомы.

— Я научу, — улыбается она. — Так Милалика повелела, каждого учит… мама. Ну а вы…

— Не надо, — прошу я её. — У тебя всё получается, просто…

— Я знаю, — кивает она, вздохнув. — Я всё понимаю, не думай об этом. Вам ещё два дня лежать, а потом — как лекари скажут.

— А нам расскажут о… княгине? — интересуюсь я у неё, потому что нужно же оценивать опасность.

— Деда придёт и расскажет, — сообщает мне Талита. — Потому что так правильно.

Ну, правильно и правильно, подождём. И больше ждали, так что можно спокойно сейчас подумать… А о чём подумать? Правильно — о бале. Итак, на балу нужна партнёрша, которую можно найти прямо там или же привести с собой. Ну с собой надо будет Алёнку брать, а то обидится, это понятно. Надо будет, кстати, с Талитой это дело обговорить, ну и подумать заодно, что я буду делать дальше.

Судя по прочитанному, дальше я буду учиться, потом Алёнка будет заниматься тем же, только тут есть нюанс — она со мной расстаться не согласится. А как тогда быть? Не хочется всё на Талиту перекладывать, взяли-то нас фактически из жалости, хотя могли в больнице оставить… Хотя она ведёт себя, как наша, так что в больнице бы не оставили, но… трудно мне, хоть и не давят, но трудно довериться, и всё!

— Талита, можно поинтересоваться? — привлекаю я внимание опекунши.

— Всегда можно, — улыбается она. — Что тревожит тебя, Гриша?

— Вот тут о бале написано, — показываю я в книгу. — А как Алёнка?

— С нами пойдёт, — пожимает плечами Талита, при этом её ушки поворачиваются ко мне. — Никто разлучать вас не будет, а у нашей малышки будет первый бал в жизни, да?

— Да-а-а-а! — соглашается с ней доченька.

— Так что не думай о том, — вздыхает о чём-то задумавшаяся опекунша. — А то, что с балом в мыслях твоих связано, мы с лекарями обговорим.

— Спасибо, — благодарю я, отлично понимая, о чём она сейчас говорила.

Не будь опыта с «родителями», я бы ей доверился, а сейчас просто страшно, причём я не за себя боюсь — за Алёнку. Я-то очередное предательство переживу, а малышка моя может веру в людей потерять, и вот это будет действительно катастрофой. Мы Талите совсем чужие, но вопроса «почему?» не возникает, ведь я поступил в своё время точно так же, взяв малышку, что стала мне родней и ближе всех. Так что почему — понятно, и проблема только во мне. Ничего с этой проблемой не сделаешь, к сожалению… Пока не сделаешь, но нас и не торопят, вместо этого принося обед.

— Деда говорит, вам лучше вот этого поесть, — перед нами суп, обычный куриный суп. — А на второе будет жаркое, ну и третье тоже есть, поэтому ешьте. Справитесь?

Она действительно интересуется, не шутит, не издевается, смотрит с тревогой. Талита очень какая-то открытая, честная, настоящая. Вот оно — настоящий человек наша опекунша, но я пока просто не могу себя переломить. И даже это она понимает! Вот чудо какое… Теперь я могу поверить, что попал именно в сказку, но расслабляться всё равно рано, мало ли какие здесь сказки…

Обед очень вкусный, мы отлично справляемся, и даже руки не дрожат. Чтобы что-то не съесть, оставить и речи нет. Немыслимо для нас, знающих голод, хоть что-то оставить, ну и хлеб… Как будто специально для нас — довоенный душистый хлеб. Без нормы, без ограничения — ешь, сколько влезет. Кстати, о «влезет» — надо за Алёнкой понаблюдать, потому что дистрофию победили, но блокада в нас всё равно живёт ещё, и пока ничего с этим не поделаешь.

Хорошо быть ребёнком — можно тревоги о светомаскировке и зенитках переложить на взрослых. Хотя страшно ещё, конечно, ну и некомфортно немного без привычного тук-тук-тук метронома. Хотя коллеги постарались убрать это чувство, и у них даже получилось, почему же теперь будто всё вернулось? Почему сейчас я будто только что из Ленинграда второй военной осени?

— Встряхнули тебя, предали, лекарь, — Талита будто мысли читает, снова отвечая на незаданный вопрос, — поэтому часть работы наших лекарей насмарку.

— Ты как будто мысли читаешь, — улыбаюсь я, но тревога есть — а вдруг?

— Я бы думала ровно о том же, если бы не было мамы, — объясняет она мне.

— Понятно, — киваю я ей.

Напридумывал уже себе всякого, а Талита просто по себе судит. И правильно судит, что говорит об очень многом, даже не уверен, что хочу знать сейчас, через что она прошла на своём пути. А вот ответ её сразу же складывает картинку воедино — действительно, серьёзные потрясения могут легко дестабилизировать психику, возвращая её в «предыдущее» состояние. Значит, надо будет над собой поработать, ну и над Алёнкой, конечно, но пока…

— Нам бы метроном, может, хоть тогда кошмаров не будет… — прошу я Талиту.

— Скоро принесут, дядя Серёжа говорил об этом, — кивает она в ответ.

Очень они тут понимающие, тепло мне от этого на душе. На третье у нас мороженое, удивительно вкусное, ароматное, оно искрится в вазочке, как сказочная скала, укрытая льдом, только сверху, будто тёмным снегом, мороженое присыпано шоколадной крошкой или чем-то подобным. Выглядит удивительно, а на вкус вообще великолепно. Даже слов не хватает, чтобы описать этот вкус. Действительно сказка.

После обеда, насколько я понял, придёт царевич, рассказывать нам с Алёнкой, что удалось узнать. И вот факт того, что от нас ничего и не думают скрывать, — он на вес хлеба для меня.