Ленинградцы

Катя во снах

«Дедушка» оказывается мужем царевны Милалики, в связи с чем я немного теряюсь в родственных связях царской семьи. Впрочем, всё, что нужно, мне объяснят. Предложивший называть его просто по имени царевич Сергей усаживается в кресло, согнав оттуда Талиту, и на некоторое время задумывается. Он внимательно смотрит на нас с Алёнкой, будто пытаясь оценить, насколько мы способны перенести то, о чём он хочет нам рассказать.

— Значит так… — начинает он и замолкает на некоторое время. — По крови это тело родное Нефёдовым, а вот душа у тебя совсем другого человека, нет родственной связи и не было до отказа.

— То есть биологически — это мои родители, но фактически — нет? — интересуюсь я в ответ.

— Именно так, — кивает Сергей. — Княгиня пустила в себя… хм… ну, считай, беса. По сути это верно, по названию нет, но разве название важно?

— В смысле — «пустила»? — сказанное я не понимаю, то есть подозрение есть, но только подозрение.

— Позволила овладеть телом, — объясняет он. — Душу нечисть выдавила, поэтому это даже не княгиня, а так… Странно, что у тебя получилось почувствовать, нечисть умеет играть на чувствах.

— Папа с самого начала не доверял, — сообщает Алёнка, необычно быстро понявшая, о чём говорит царевич.

— Вот оно как… — Сергей вздыхает, но продолжает. — Желали они воспользоваться твоим телом, чтобы призвать… скажем, чёрта побольше, но не вышло у них. История чем-то похожа на Премудрых, просто по величине идиотизма.

— И что теперь? — интересуюсь я, ничего особенно не поняв.

— Нечисть мы изгнали, — продолжает он свою речь, будто и не слыша моего вопроса. — Тело рассыпалось, что дело обыкновенное, но вот мужчины помогали ей по своей воле, и со свету вас сжить хотели — тоже, поэтому будут казнены.

— Резюмирую, — прерываю я его. — Княгиня сотоварищи коптить небо перестали, мне к ним возвращаться не надо, а надо жить, как мы с Алёнкой и мечтали. Нигде не ошибся?

— Нигде ты, князь, не ошибся, — улыбается мне царевич, а я от именования теряю дар речи. — Ну что ты вылупился? По крови ты Нефёдов, другие Нефёдовы закончились, значит, теперь ты князь.

— Охренеть… — комментирую я, пытаясь уложить информацию в голове. Информация укладывается плохо. — И что теперь?

— А как захочешь, — хмыкает Сергей. — Никто тебя неволить не будет.

Вот это, пожалуй, хорошая новость, потому что желания разбираться в княжеских обязанностях у меня нет совершенно. Но почитать об этом, конечно, стоит. Хорошо, что я им не доверился, хотя желание князей меня убить даже не удивило, правда, объяснял я это себе раньше немного иначе.

— Интересно, а почему Яга не почуяла? — интересуется Талита. — Она же, по идее, нечисть чувствует.

— А кто сказал, что не почуяла? — отвечает ей царевич. — Да только не разобралась в тот момент легендарная наша, в чём дело, а тут Гриша у нас помирал, вот и затянула.

— Поняла, — кивает Талита. — Тогда пусть душой отдохнут дети, а затем начнём их танцам учить, бал же скоро.

— Бал — это да, — соглашается с ней Сергей. — Как вспомню Единых… Чудо просто, а не танец у них был.

Тут и Алёнка подключается, начиная расспрашивать, о каких это Единых говорят взрослые, да и мне интересно. Слово-то сказано так, как будто с заглавной буквы пишется. И тут взрослые начинают свой рассказ, звучащий, как сказка, о двоих, соединившихся душами. Что это такое, и как выглядит со стороны…

В какой-то момент я будто отключаюсь от разговора, в мыслях переносясь в Ленинград. Нет, не в блокадный, а в свой десятый класс — мой вальс с Катей. Почему-то вдруг вспоминаю её, как она смотрела, как наклоняла голову. Ведь Катя хотела стать учительницей, а пошла в медицинский. И вот сейчас, слыша о любви двоих неизвестных мне детей, я вспоминаю. Почему за всё время я приглашал её в кино лишь дважды?

Я не могу себе объяснить этого, только вспоминаю свою робость и её взгляд. Когда война началась, понятно, не до прогулок «скорой» стало, но до… До того времени почему я так робел? Почему не видел её взгляда? Жаль, что уже ничего не вернёшь. Погибла Катенька той страшной зимой, а я узнал, когда эмоций уже не было, вот и отреагировал, как на факт.

Видимо, этот парень, Иван, не робел, общаясь со своей Марьей… Отчего-то мне сейчас хочется заплакать, а перед глазами Катька. В школе, на прогулке, в кино. Отчего она мне сейчас вспоминается? Я не знаю ответа на этот вопрос, но при этом ничего не могу с собой поделать. Ведь неспроста же она пошла в медицинский? Не просто так мы встречались в коридорах, учились рядом?

Я выплываю из воспоминаний, почувствовав объятия. Оказывается, что меня обнимают и Талита, и Алёнка, а глаза почти ничего не видят. Проморгавшись, я понимаю: это слёзы. Получается, Катю я оплакал сейчас. Пусть она будет счастлива там, где снова обрела жизнь. Мне хочется верить, что все погибшие снова обрели жизнь, чтобы прожить её счастливо.

Царевич Сергей уходит, оставив мне небольшую книжку. Что это? А, список того, что должен делать и как себя вести князь. Потом как-нибудь почитаю, а сейчас надо перестать хандрить и поиграть с Алёнкой, а потом опять почитать. Сегодня и завтра мы ещё долёживаем своё, а потом нас начнут учить танцевать. Отчего-то очень хочется вернуться в своё детство, дать себе по голове и пальцем показать на Катю, что в каком-то светлом ореоле предстаёт перед моим внутренним взором.

Так странно, доселе я о ней и не вспоминал, а стоило Сергею заговорить о любви, как сразу же… Хоть я и ребёнок сейчас, со своими нюансами, но, тем не менее, понимаю: вряд ли у меня тут кто-то будет, ведь я всех буду сравнивать с доктором Катей, я-то себя знаю. Значит, будет у меня только Алёнка, со временем приму новую маму и буду жить. Не обязательно же быть с кем-то, чтобы жить, ведь у меня есть доченька. Она и есть смысл моей жизни.

— Папочка задумался, — замечает Алёнка. — О чём-то грустном, кажется.

— Он вспоминает что-то очень ему важное, — проницательно заявляет Талита. — Не будем его расспрашивать.

— Очень ты понимающая, Талита, — произношу я, — как настоящая мама… Я…

— Не надо, Гриша, — качает она головой, — не заставляй себя, всё устроится со временем.

И вот эти слова её дарят уверенность в том, что всё абсолютно точно будет хорошо. Мне действительно хочется в это верить. Очень-очень.

Отчего мне всё-таки снится Катя? Которую ночь уже мы с ней гуляем по проспекту, который бывший Невский… Разговариваем, как будто ничего не случилось, заходим в полные хлеба булочные, а вокруг люди — не истощённые, не усталые, а… как до войны. И эти сны будто вытесняют все кошмары, отчего я просыпаюсь выспавшимся, хоть и с лёгкой грустью. Может ли так быть, что я был в неё влюблен?

— Просыпаемся, — командует Талита, входя в нашу с Алёнкой спальню. — Сегодня дети будут учиться танцам!

— Ура! — радуется Алёнка, да почти против воли улыбаюсь и я.

— Давайте поднимайтесь, завтрак уже ждёт, — улыбается опекунша, выходя.

Помню, как с помывкой в первый раз было сложно, особенно мне. Хорошо, что царевич Сергей проинструктировал Талиту о том, как тяжело решиться мне под душ залезть, поэтому в первый раз она меня прямо в одежде под душ засунула и тёплую воду включила, чтобы я, значит, убедился. Очень хорошо убеждает, кстати, теперь моемся регулярно, а у Алёнки уже и у самой получается, хотя она обожает, когда я её купаю.

Сегодня нас будут учить танцевать, потому что бал уже совсем скоро, вот только со школой мы ничего пока не решили, потому что Алёнка от этой темы только плакать начинает, и всё. А заставлять её плакать никто не хочет, поэтому пока что вопрос открытый. Ну а пока мы поднимаемся, одеваемся, а доченька так и переодевается — она у меня в пижаме спит, холодно малышке. Мне, впрочем, тоже, поэтому раздеваться вечером сложно, но я просто знаю, что такое «надо», а Алёнка пока не может, поэтому у неё есть «волшебная» пижамка, и в ней доченьке не холодно. Живёт в нас блокада — и холод, и голод живёт ещё, ничего с этим не сделаешь.

Мы выходим к завтраку — стол нас ждёт, стоят миски с кашей, и запах такой необычный… Что-то напоминает мне этот запах, что-то довоенное, кажется. Я подхожу поближе, помогая Алёнке усесться на её место, и вдруг вижу, что именно лежит в наших мисках. Когда-то… Помню, мама просто прекрасно делала это блюдо, называемое кашей, но на деле это, скорее, десерт.

— А что это? — интересуется Алёнка, осторожно трогая усыпанную ореховой крошкой поверхность.

— Это гурьевская каша, доченька, — отвечаю я, попробовав. — Сладкая, на молоке, с вареньем, мёдом и орехами. Когда-то мама её совсем волшебно делала…

— Сла-а-адкая… — тянет доченька, распробовав.

Начинать утро со сладости, конечно, так себе решение, но один раз можно, вон как Алёнка разулыбалась, да и Талита улыбается нам, значит, хочет, чтобы мы не грустили. Заботливая она, добрая… Норма ли здесь быть таким добрым? Даже и сказать нечего — не знаю я ответа на этот вопрос.

— Наелись? — интересуется Талита, которую Алёнка уже готова и мамой назвать, я же вижу. Наверное, так тому и быть. После бала приму решение, а пока оставлю себе ещё немного времени.

— Наелись, — подтверждает доченька. — Теперь плясать?

— Посиди немного спокойно, — советует царевна, погладив малышку, — а то плохо станет.

Я привычно закрываю глаза, давая себе отдых. Какое-то неясное чувство тревожит меня, заставляя искать что-то в себе, я будто ощущаю предчувствие чего-то непонятного. Думаю, это потому, что о балах раньше только слышал, не приняты были в Советской стране балы, поэтому и беспокоюсь. Да, скорее всего, именно это меня и тревожит.

Проходит время, царевна зовёт Добродею, чтобы составила мне пару во время обучения, на что та только хихикает, но рост у нас одинаковый, поэтому причину хихиканья я не понимаю. Поняв это, Талита начинает мне объяснять:

— Это семейная легенда, — говорит она, — о том, как учили бабушку, пока прабабушка не вмешалась.

— А как её учили? — интересуется Алёнка.

— По попе, — лаконично информирует её Добродея. — Но с тех пор, как царица вмешалась, это уже не принято.

Понятно, чего она хихикает, представила, значит. Болью учить можно, но неправильно, от боли будет страх, а не навык. Навык делать хорошо и страх сделать плохо — слишком несопоставимые вещи, в критической ситуации это понимаешь очень хорошо. Так что правильная традиция у царской семьи, даже очень правильная.

— Начнём с того, что ты, Гриша, умеешь, — сообщает мне Талита, пока мы куда-то идём, сразу же поинтересовавшись. — Вальс же ты умеешь?

— Умею, — киваю я ей. — И фокстрот умею.

— Фокстротов у нас не бывает, — произносит Добродея. — А вальс тот, который Единые?

— Нет, малышка, — качает головой наша опекунша. — Мама дала запись специально для Гриши.

Можно сказать, заинтриговала. Что же это за вальс, который специально для меня? Пока я пытаюсь сообразить, мы входим в довольно большой зал со стенами, кажется, сделанными из зеркал. В помещении никого нет, только мы. Талита отходит куда-то к стене, и через мгновение мне кажется, что музыка появляется сама собой, как будто репродукторы в стены встроены.

Я замираю на месте, совершенно не двигаясь, только лишь услышав первые такты. Незадолго перед тем, как мы с Алёнкой… закончились, по радио транслировали московскую, кажется, передачу, и вот тогда я слышал этот вальс. Я слушаю его со слезами на глазах, мне кажется, что это привет оттуда, куда пути больше нет, потому что я погиб там, но так тепло услышать… И вот, когда музыка идёт по второму кругу, я подхватываю Добродею, кружа её во фронтовом вальсе, услышанном впервые в сорок втором году, а Алёнка всхлипывает на руках Талиты.

Я ещё долго не могу отойти от этого подарка, а опекунша наша начинает меня учить местным танцам. Через некоторое время я просто отключаюсь, механически выполняя это всё «ножку сюда, ручку туда». Тело механически запомнит, а я погружаюсь в своё уже прошлое.

Обучение длится с утра до вечера, с перерывами на еду, но тем не менее. Все движения доводятся до автоматизма, а ночью в сон приходит Катерина, отчего кошмаров у меня просто нет. Почему же мне снится именно она? Почему не Лариска? Не Танька? Не Машка? Почему именно та девушка, с которой я переставал быть врачом, становясь подростком?

Нет ответа на эти вопросы, но я очень благодарен судьбе за то, что Катя приходит в мои сны. Она помогает мне даже после смерти, и от этого на душе тепло. Подумать только, я уже и сам умер, чтобы оказаться в сказке, а ко мне в сон приходит просто чудо, по моему мнению. Наверное, это что-то да и значит, вот только что, я не знаю.