Ленинградцы

История Кати

Зовут меня Екатериной Ивановой. Родителей своих я не знаю, их каппелевцы, кажется, убили в Гражданскую. И родителей, и двух старших сестёр, а меня не нашли. Меня взяла к себе баба Зоя, соседка наша, и пока она была жива, я жила у неё. Мамой звать себя она запрещала, почему так, я не знаю, поэтому самой заветной моей мечтой было обрести маму.

Когда баба Зоя умерла, мне было двенадцать. Определили меня в детский дом, где поначалу было непросто, но я справилась. Затем меня взяла к себе женщина взамен погибшего сына. Она мне это очень чётко дала понять с самого начала. Она как раз хотела, чтобы я её называла мамой, и я называла, это было платой за то, что меня кормят и живу я в «семье», а не в детдоме, хотя в детдоме было теплее.

В школе у меня всё было хорошо. Сначала с классом выстроились дружеские отношения, а потом, классе в девятом, моё сердце украл Гришка Нефёдов. И вот я пошла вслед за ним в медицинский. Он будто и не видел моего к нему отношения, отчего было грустно, но самой признаться мне было страшно. Я боялась насмешек, ведь чувство, живше во мне, было единственным светлым пятном в моей жизни, чего никто, разумеется, не знал. На людях «мама» фальшиво изображала любовь, а дома… Домой я старалась приходить, только чтобы переночевать, когда подросла. В детстве-то понятно — принеси, помой, убери… Вся домашняя работа была на мне, отчего я очень уставала, но зато и научилась многому.

В институте я попросила общежитие, хотя считалась ленинградской, но просто сил уже не было. И вот в общежитии меня неожиданно поняли. Я никому ничего не рассказывала, но меня поняли и соседки по комнате, и комендантша. Зинаида Петровна, помню, только увидев меня, когда я за ключом пришла, поднялась со своего места, чтобы запереть дверь, а потом просто обняла меня. Меня так давно никто не обнимал, что я расплакалась в её руках.

— Поплачь, детонька, поплачь, — сказала мне тогда эта волшебная женщина, сумевшая стать мне… — Совсем одна ты, вижу я…

Она потеряла в Гражданскую ещё всю семью и как-то увидела, что мне плохо. Увидела, обняла и стала мне близкой. Как-то хоп — и стала. Я даже не представляла себе раньше, что такое может быть. Мама Зина часто со мной разговаривала, успокаивала, когда было плохо, радовалась моим успехам… И про Гришку она мне всё объяснила — время нужно, потому что до мальчиков доходит медленнее. Нужно просто подождать, и всё сладится — так она говорила.

Хотя изначально я хотела стать учительницей, пойдя в медицинский, потому что Гришка же, неожиданно нашла себя в педиатрии. Это было и сложно, и очень интересно. А на практике, глядя в эти полные надежды глаза, я понимала — вот оно, моё призвание. Чтобы дети улыбались, чтобы не было больно, чтобы не боялись. Чем не смысл жизни?

После института я попала в детскую больницу, но к маме Зое всё равно приходила, потому что она стала мне действительно мамой за эти годы, предложив переехать к ней, и я… Я согласилась. Маленькая комната в коммунальной квартире ничуть не была мала нам обеим, а соседи неожиданно благосклонно меня приняли. Там я хотя бы поплакать могла. Ну, когда сил не хватало, потому что Гришка всё не замечал моих чувств, а так мечталось…

А потом началась война. Будто гром с ясного неба, но мы верили! Я верила, что скоро немца прогонят. С неба падали бомбы, и каждый раз я боялась услышать, что Гриши больше нет. Каждый день я дрожала за него, привозившего в больницу детей. Эти короткие минуты встречи давали мне силы жить дальше. Жить в страхе за него.

А фронт был с каждым днём всё ближе, и таяла с каждым днём надежда на то, что вот сейчас наши соберутся с силами и — «громя огнём, сверкая блеском стали»… Бомбёжки, раненые дети. «Огнестрельный перелом бедра»… Это стало обыденностью, как и бег с малышами в бомбоубежище. Я становилась жёстче, внимательнее, опыт нарабатывался каждый день, и вот, когда враг застыл у самых границ города, пришёл он… Голод пришёл нежданно, также нежданно исчез свет, газ, встал водопровод.

Хлеба стало совсем мало, но нужно было кормить маленьких пациентов, тех, кто только рождался, и тех, кто пытался, изо всех сил пытался выжить… Алиментарная дистрофия… раньше строчка из учебника, теперь она стала «ленинградской болезнью», ежедневной реальностью. Кости, видимые сквозь кожу, холод и голод, отёки, авитаминозы, скорбут, пеллагра, рахит, субпериостальные гематомы, кровоизлияния в мозг, анемии всех мастей… Всё то, что считалось пусть недавней, но историей, вдруг обнаружилось на больничных койках, глядя на меня часто безо всякого выражения.

Но всегда незримо со мной был рядом Гришка. Привозивший, а то и приносивший пациентов на руках, он будто говорил мне: «Держись!». И я держалась. Я держалась изо всех сил, даже когда исчезли эмоции, хотя хотелось выть от боли, глядя на детей, для которых поздно.

Я и представить себе раньше не могла, что молоко бывает сладким, солодовым, восстановленным, соевым… Сёстры и врачи падали с ног от усталости, гибли под снарядами и бомбами, но мы все приносили в больницу немного лебеды, других трав, чтобы спасти, чтобы накормить хоть ещё кого-нибудь. В эти дни больница стала единым организмом. Ежедневные бомбёжки, дети с тяжёлыми обморожениями, и нет воды… С вёдрами ходили по скользким улицам за водой, потому что детям нужна вода, все, кто мог стоять на ногах, несли драгоценную воду. И я ходила, потому что как же иначе?

В голове часто шумело, голод стал постоянным спутником, но я держалась — ведь я врач, я должна. Неулыбчивые, безэмоциональные дети и такие же врачи. Эмоции ушли, пропали, будто и не было их, только некоторые медсёстры ещё могли улыбаться детям, стараясь согреть, помочь… Но мы жили и работали ежечасно. А потом умерла мама Зина. Я сама отвезла её на сборный пункт, уже не имея сил плакать, и осталась в больнице. Мне некуда было уходить, да и незачем.

Мы выезжали под бомбами и снарядами, все — от медсестёр до главврача — на окраины, где стояли деревянные строения, чтобы разломать дом и согреть деток. Нам это специально разрешили, потому что все понимали — это дети. Маленькие героические ленинградцы… Соевое молоко, соевые каши, соевый кефир… Бывало, дети отказывались от еды, бывало, нужно было кормить, вкладывая еду прямо в рот. И я уговаривала, кормила насильно, помогала. А однажды райисполком выделил больнице одну бочку клюквы для киселя. Целую бочку! Кормили детей ещё и другими киселями, из разных трав, доминировала лебеда, а добывали эту траву в пригороде Ленинграда мы сами — врачи и медсёстры. И почти каждый раз рядом был Гришка — помогая, защищая собой от близких разрывов, он спасал меня каждый день, я знаю это. Даже не присутствуя лично, он спасал, потому что согревала меня в эти дни моя любовь.

Я помню тот день, ставший последним. Тогда я отправилась за лебедой с Райкой, медсестрой нашего отделения, думая о том, что сегодня обязательно скажу Гришке, что люблю его, и будь что будет. Только сказать я ничего не успела — вдруг стало очень больно и как-то горячо, будто бы я горела в огне. Что-то взметнулось в небо совсем рядом, а я даже закричать не смогла — просто упала на траву лесной полянки. Но какая лесная полянка в Ленинграде? Какая трава в марте?

В этот миг, не слыша ни передачи, ни привычного метронома, я начала понимать, что…

Появившаяся на той же полянке женщина в чёрном казалась упитанной, но затем я поняла — в её руке была такая же, как и платье, чёрная коса. Порадовавшись богатству своего воображения, я спокойно поинтересовалась. Понятно, что именно я спросила.

— Ты умерла, — проинформировала меня выглядевшая Смертью женщина.

— Я догадалась, — ответила я ей, отмечая, что эмоций по-прежнему нет. — И что теперь?

— Теперь ты окажешься в переходном мире, — принялась она рассказывать, — в теле недавно умершей девочки. Мир там может показаться нереальным, ведь он описан кем-то, кого не жалко. Ну а затем пригласят тебя в Школу Ведовства, вот там всё и случится.

— Что случится? — не поняла я.

— Ты Гришу своего до сих пор любишь, не сердцем, а душой, — не очень понятно объяснила мне Смерть. — А в Тридевятом… Сама увидишь.

Очень резко оборвав разговор, Смерть стукнула косой о землю и перед глазами всё в очередной раз померкло. Задумавшись о странности своих галлюцинаций, я и не заметила, как оказалась на набережной. Вокруг меня толпились люди, а двое докторов, видимо, судя по мокрой моей одежде, меня откачивали.

— Вот и умница, — проговорил один из них, совсем на Гришку не похожий. — Как зовут тебя, утопленница?

— Катя… — тихо произнесла я, понимая, что, видимо, в воду упала.

Ну а потом меня увезли в больницу, куда пришла мама Зина. Я против воли даже, не осознавая, что делаю, потянулась к ней. Мне было лет двенадцать, может, младше, но она не оттолкнула меня, а подошла и обняла. Так знакомо-знакомо обняла, что я расплакалась, ведь я её уже один раз потеряла.

— Ты знаешь меня, — констатировала мама Зина. — Значит, всё правильно.

Что она имела в виду, я так и не поняла, но тут оказалось, что вокруг тридцать пятый год, до войны ещё есть время, поэтому поначалу мама Зина меня не поняла, но потом я рассказывала ей всё-всё, что помнила, а она кивала. Кивала, гладила меня и улыбалась. Это было так необыкновенно, что ко мне, кажется, даже эмоции начали возвращаться.

— Скоро за тобой придут, — сообщила мне мама Зина. — Ты пойдёшь в новую школу и новую свою жизнь.

— Но я не хочу… — ответила я ей тогда.

— Там тебя ждёт мама и твоя сказка, — объяснила мне она, и я поверила.

Ну кому верить, если не маме Зине, правильно? Если она сказала, что меня там ждёт мама, значит, так оно и есть. Кажется, целую неделю мы больше с ней разговаривали, сидя в её комнате. Очень сложно оказалось с хлебом… Увидев целую буханку, я опять расплакалась, даже схватила её, чтобы отнести…

— Куда ты? — спросила мама Зина.

— В больницу! Деткам! — воскликнула я.

А она обняла меня, гладила и рассказывала, что для меня всё закончилось: и блокада, и война, и голод. Закончилось всё для меня, но впереди ждёт сказка. Она кормила меня, а я давилась слезами, жалея, что не могу отдать этот хлеб туда, где меня уже нет. Но прошла неделя, и вдруг в нашей с мамой Зиной комнате появилась женщина в старинной русской одежде. Она представилась Кикиморой Александровной и предложила мне идти с ней.

Час, наверное, я прощалась навсегда с мамой Зиной, а потом шагнула сквозь дверь. Но не в коридор, а на какую-то дорогу, что вела меня за этой Кикиморой среди сияющих звёзд. Но я особо не обращала внимания ни на звёзды, ни на слова сопровождающей, потому что плакала.

В конце дороги обнаружилась ещё одна дверь, а за ней ещё… А я просто тосковала по маме Зине, Гришке… Наверное, просто перенервничала, потому что потеряла сознание в комнате с синим светом. Меня оттуда вынули почти сразу, а местные коллеги Гриши чем-то отпоили, но посоветовали Кикиморе Александровне поторопиться.

Меня поселили в комнате какой-то, я уже и не помню, что там было, потому что на второй день в комнату вошла мама. Я сразу почувствовала — это мама! Она смотрела на меня так, что я не выдержала и рванулась к ней изо всех сил. Только что сидела на кровати, а в следующее мгновение уже плакала от маминого тепла у неё в руках.

— Ты теперь будешь моей мамой? — спросила я её.

— Я буду твоей мамой, — кивнула мне она, назвавшись Лучезарой. — Совсем плохо тебе было, Катюша, — ласково добавила она, поглаживая меня по голове.

— Спасибо, мама, — прошептала я.

Дом, в который меня привезли на самоходной печи, оказался совсем рядом с городом, но в деревне, где всё вокруг казалось таким необыкновенно-родным, просто невозможным, поэтому первые часы я плакала. Но оказалось, что у Лучезары есть и муж, и трое детей младших, немедленно меня принявших. Я такая счастливая стала, что просто невозможно описать, ведь исполнилась моя детская мечта — я обрела семью. Настоящую!

Маша, Дана и Славка с удовольствием обнимались. Маша самая младшая, ей три годика, Дане семь, ну а Славка почти взрослый — ему «аж» восемь. Ну я с ними начала возиться да по дому помогать, как в детстве, отчего мама меня очень хвалила, и папа тоже. Папа в столице стражником служит. Раньше он крестьянствовал, но потом что-то переменилось, и принялся он в столице, значит…

— Катюше скоро в школу, — сообщила нам всем мама, — а перед школой традиционный бал.

Сначала я хотела отказаться, но выяснилось, что отказываться нельзя. Платье и учителей танцев оплачивала царская семья, потому что я ничем не хуже богачей должна выглядеть. Ну мне так мама сказала. Она же и возила в город к учителю танцев, внезапно оказавшемуся каким-то очень добрым. Он сразу же увидел, что немного танцевать я умею, и принялся учить только тем танцам, которых я не знала.

Мама, конечно же, знала о том, что когда-то давно один мальчик стал для меня всем и другого не будет никогда. Она меня очень внимательно выслушала, сказав затем, что в жизни есть место сказке, и если моя любовь не ослабевает даже спустя смерть, то сказка явит мне чудо. Поэтому я очень надеялась именно на чудо. Правда, я на себя прошлую, по-моему, совсем не похожа… Внешне не похожа, значит.

Каждую ночь мне снился Гриша. Как будто мы гуляем по проспекту, да и по набережной ещё, гуляем и разговариваем, будучи взрослыми уже. А вокруг не было никакой войны, гуляли радостные люди, как будто всё закончилось. Мне очень тепло в душе от этих снов. Мамочка, когда я ей рассказала, погладила меня и очень загадочно улыбнулась. А потом наступил день бала.