Ленинградцы

Бал

Ну вот, наконец, и настаёт день бала. Кажется, нужно нервничать, но я неожиданно даже для себя успокаиваюсь. Даже тревожившее меня ранее предчувствие будто утихает. Возможно, на это влияют и сборы, проходящие довольно динамично. Алёнка, несмотря на то, что маленькая, но она у нас аж целая княжна, и платье у неё соответствующее. Я бы форму какую надел, но нет здесь никакой формы, поэтому надеваю, что дали — костюм, обильно украшенный шитьём, бликующим на свету.

— Собрались? — немного устало интересуется Талита, вздохнув. — Поехали тогда.

Очень она задумчивая в последнее время, я заметил. Причём прямо с утра задумчивая, что говорит о происходящем во сне. Надо будет царевну Милалику спросить, не заболела ли опекунша наша? Она совсем молодая на самом деле, но одинокая, а вот сейчас есть у меня ощущение, что грустит по кому-то. Хотя мне-то откуда знать, я свою любовь упустил. Кто знает, будь мы вместе, может, и выжила бы Катюша…

Мы забираемся в карету, при этом Алёнка смотрит грустно — в её платье папе на ручки не особо так и заберёшься, но ничего, она отыграется, или я доченьку не знаю. Забираемся в карету, но неожиданно к нам садится и Милалика с мужем своим. Я уже думаю, случилось чего, но самая старшая из царевен строго смотрит на Талиту, а потом немного ехидно интересуется:

— Ну и когда ты собиралась мне сказать? — а на лице её улыбка.

— Ну, бабушка, закрытый же мир! — всхлипывает Талита, заставляя нас с Алёнкой замереть — такого мы ещё не видели, опекунша наша всегда улыбчивая, а вот такой мы видим её впервые.

— Ну и что? — не понимает царевна Милалика. — Сегодня же покажешь мне, ясно тебе? Когда это я детей в беде оставляла?

— Спасибо… — шепчет её внучка.

Сути разговора я не понимаю, но, видимо, мне и не надо. Семейные тайны какие-то, поэтому я, переглянувшись с Алёнкой, просто пожимаю плечами, а вот Милалика, как я вижу, смотрит на нас с интересом. Вот Сергей, муж её, с каким-то очень интересным выражением в глазах на внучку смотрит.

— Я полюбила, дети… — очень тихо произносит Талита. — Только…

— Только Талита забыла, что Милалика много чего может, — улыбается наконец Сергей. — Поэтому сразу же решила, что быть с любимым невозможно.

Как это похоже на меня, ведь и для меня Катя недостижима… А вдруг можно с ней как-нибудь встретиться? Хотя бы с духом каким, чтобы сказать ей всё то, что раньше боялся? Надо будет после бала спросить. Хотя эта моя надежда — она совершенно детская, странная такая, но я почему-то сейчас надеюсь на то, что однажды это станет правдой, и ровно такая же надежда написана на лице Талиты.

Карета уже подъезжает к школе, я вижу отсюда это немного нелепое на первый взгляд здание, но думаю совсем о другом. Талита встретила своего любимого, смогут они быть вместе, нет ли, Алёнка плакать будет всё равно. Не потому, что на неё времени у Талиты не будет, вовсе нет, просто дочка у меня сопереживающая очень, вот и будет. Надо подумать, как её отвлечь, хотя, скорее всего, нас передадут кому-нибудь в царской семье, менее занятому. Ведь мы же фактически навязались… Вот нужно будет подумать, как смягчить этот удар для Алёнки, а для неё передача кому-то другому будет ударом, да и для меня, положа руку на сердце, тоже. Хорошо, что я решил до бала подождать, страшно подумать, что бы было… Талита очень хорошая, но вот её любимый, как он посмотрит на такой «довесок»? Совершенно незачем мучить выбором хорошего человека.

Карета останавливается, нам пора идти. Всё, сейчас надо эти мысли выбросить из головы, а взамен внимательно смотреть по сторонам, потому что мне тут ещё учиться, и совсем скоро. Нужно хотя бы прикинуть, смогу ли я подружиться с другими школьниками.

Царевна Милалика с мужем идут вперёд, за ней пристраиваются другие члены семьи, так и не ставшей нашей. Всё, стоп, не думать! Нельзя об этом думать, сейчас у меня другие совсем задачи. Ребёнок я на самом деле, против физиологии не попрёшь, а ребёнку очень нужны мама и папа, да и семья, потому и грустно мне стало. Чужие мы тут с Алёнкой, но она старается… Хотя Алёнке проще — у неё есть папа, вот у её папы никого, кроме неё.

Бальный зал почти точная копия того, что… во дворце. Чуть не подумал «у нас». Не понимаю, что со мной сегодня, надо брать себя в руки. Ну-ка, доктор Нефёдов, взял себя в руки! Алёнка важно идёт рядом, улыбаясь, а глаза у неё погрустневшие, всё понимает доченька…

Я устраиваю её за столом, где напитки, еда всякая, а сам оглядываюсь, чтобы увидеть — царевна Милалика готовится произносить речь. Надо к ней хотя бы лицом повернуться, что ли, а то невежливо будет. Грустно улыбнувшись, я разворачиваюсь, но в этот самый момент слышу очень удивлённый голос.

— Гришка? Нефёдов! Ты? — доносится до меня явно поражённый девичий голос.

Я не знаю этого голоса, но интонации… Поворачиваюсь, вижу девочку, моих примерно нынешних годков. Нет, я не знаю её, но, вглядевшись в глаза, вижу там узнавание, и сам вдруг понимаю, где видел такое выражение глаз, такую мимику, такой взгляд. В этот самый миг затопившего меня горячей волной понимания для меня будто исчезает весь зал, да и все люди, остаётся только эта девочка. Пусть я никогда не видел её раньше, но я знаю её. И я делаю шаг.

Кажется, я иду даже не через пространство, а сквозь время, с каждым шагом приближаясь к ней. Никого и ничего не существует сейчас для меня — только эти совершенно волшебные глаза. И сама девочка, кажется, делает шаг ко мне, за мгновение всего становясь ближе. Я делаю шаг.

Я могу не знать этого лица, но эти глаза, интонации голоса, мимику не узнать просто не могу. Так умела только одна девушка на всём свете, девушка, которая погибла раньше, чем я сумел побороть свою робость. Но ведь я тоже погиб, так, возможно, и она здесь? Я ещё задаю себе глупые вопросы, а внутри меня тёплым игривым зверем живёт какое-то ощущение, подталкивая меня к ней. И я делаю ещё один шаг, обнимая её, как могу, крепко, чтобы больше никогда не терять…

— Гриша… живой… — шепчет моя Катенька, потому что никем другим она быть не может.

— Катенька… родная… — вторю я ей, а вокруг нас тишина, будто мы стоим совершенно одни почти посередине огромного бального зала.

Мы стоим в объятиях друг друга, а я чувствую себя совершенно счастливым, ведь мне подарили чудо. Мне вернули ту, без которой даже дышать невозможно. Как мог я без неё жить? Как посмел?

Подбежавшую ко мне Алёнку я замечаю не сразу, но заметив, с трудом расцепляюсь с Катей, держа её, впрочем, за руку, чтобы она не исчезла. И тут же Алёнка, глядя на нас своими волшебными глазами, спрашивает:

— Папочка, а кто это? — в глазах её такая надежда, что увидевшая это Катя тихо всхлипывает.

— Это Катя, — со всей нежностью, на которую способен, отвечаю я и осекаюсь. А вдруг Катя против будет того, что я сказать хочу?

— Ка-атя… — тянет Алёнка, а затем дёргает нас обоих за одежду.

Я понимаю, что хочет доченька, поэтому присаживаюсь на корточки, но и Катя тоже рядом, также почему-то моментально поняв, что желает Алёнка. Наши глаза сейчас примерно на одном уровне, а я недоумеваю — что задумала доченька?

— А ты будешь мне мамой? — очень серьёзно спрашивает Катю Алёнка, и у меня сердце на миг замирает.

— Я буду тебе мамой, — подтверждает Катенька, лишь на мгновение взглянув мне в глаза, а Алёнка молча бросается к ней, обнимая за шею. Я же заключаю в объятия их обеих.

— Я люблю тебя, Катя, — тихо говорю я ей, бережно прижимая к себе теперь уже точно моих девочек. — Только после смерти понял…

— Как и я, — тихо хихикает она, обнимая млеющую в её руках Алёнку. — Я люблю тебя, Гриша, класса с девятого, по-моему.

И я понимаю, что совершенно, абсолютно счастлив. Мы поднимаемся на ноги, Катя же, едва слышно охнув, берёт на руки тяжёлую для неё Алёнку, двинувшись обратно к стульям. В зале нарастает шум, но к нам никто не подходит. Тут Катя усаживается и, помявшись немного, спрашивает:

— А твои… опекуны возражать не будут? — она действительно боится этого, как будто не знает… А может, и не знает.

— Не будут, Катенька, — качаю я головой. — Они у меня временные, так что здесь я всё ещё сирота. Но даже если бы и не был, всё равно никогда не отнял бы у тебя маму.

Катя улыбается так солнечно-солнечно, прижимаясь ко мне вместе с мгновенно, я же вижу, принявшей её Алёнкой. И так мы сидим, хотя я слышу речь Милалики, какие-то разговоры вокруг, но это мне не важно — мне Катю вернули. Я даже поверить не могу в это чудо.

— Нашли друг друга, — слышу я голос Талиты. — Ну, совет да любовь.

— Спасибо, Талита, — благодарю я, не открывая глаз. — Что теперь будет?

— Не думай о том, Гриша, — просит она меня. — Любовь у вас истинная, как и положено, значит, взрослые всё решат. А хочешь, я с малышкой посижу, а вы потанцуете?

— Разрешишь? — интересуется Катя у Алёнки.

— Да, мамочка, — серьёзно кивает доченька. — Потанцуйте, что мы, зря так долго мучились?

— Танцевать нас учили, — объясняю я своей… любимой.

В этот самый момент поймавшая взгляд Талиты её бабушка трижды хлопает в ладоши, отчего звучит вальс. Тот самый, военный вальс, донесённый до нас чёрным зевом репродуктора. Катенька моя застывает на мгновение, а затем кивает. И нас подхватывает мелодия… Сначала осторожно-медленная, а затем торжествующая, зовущая на бой, она заставляет нас кружиться, и кажется мне, что кружимся только мы.

Будто снова мы в Ленинграде, только нет ни тревоги, ни войны, только молчит метроном, а репродукторы наяривают вальс. Мы сейчас кружимся и не видим совершенно никого вокруг, потому что у нас есть мы. У нас сейчас есть мы — как единое целое, как один организм, и будто нет Кати и Гриши, а только мы. Только вместе, навсегда вместе. И я знаю — нет такой силы, просто не существует в природе, что сможет нас разлучить. И с последними тактами этой мелодии мы шепчем в унисон три самых волшебных слова на свете. Я люблю тебя.

— Мамочка, папочка! — подбегает к нам Алёнка. — Это было так красиво! Просто волшебно!

Она почти плачет от обуявших её эмоций, поэтому мы присаживаемся одновременно, обнимая теперь уже нашу доченьку, и замираем так. А вокруг нас нарастает овация — собравшиеся в зале взрослые и школьники аплодируют, глядя на нас с восхищением. И я осознаю: они понимают, что именно только что произошло. Мне бы ещё это понять, хотя одно ясно абсолютно точно — с Катей нас не разлучить. Никому и никогда.

— И вот тебе ещё истинная пара, Серёжа, — к нам подходит Милалика. — Гриша, представь свою единственную.

— Это Катя, — негромко произношу я, поднимаясь на ноги, чтобы прикрыть собой моих девочек. — Она моя…

— Она твоя, — кивает царевна. — А ты её, и никто вас не разлучит. Поэтому сейчас вы веселитесь, а взрослые люди разбираются с деталями. Это понятно?

— Это понятно, — киваю я, в очередной раз поражаясь пониманию сильных мира сего. — Пойдём? — предлагаю я Кате.

— А дочка? — с ходу интересуется она, и от того, как её назвали, Алёнка буквально расцветает улыбкой.

— Я с Талитой посижу, — сообщает она, убегая обратно к царевне, чтобы сразу же начать что-то рассказывать.

Я уже думаю, что сейчас будет один из тех, новоизученных танцев, больше на балет похожих, но снова звучит вальс, только совсем другой. Катенька улыбается мне, и я делаю шаг, обнимая её за талию, рядом обнаруживаются и другие пары, а затем меня будто выбивает из тела, и я просто ничего не помню, наблюдая как бы со стороны.

Робкие первые ноты звучат обещающе, но очень ласково. В большом зале медленно кружатся пары, будто наливаясь внутренним светом. И я вижу нас с Катей со стороны, как будто сверху, а мелодия всё ускоряется, становится торжествующей, как будто подчёркивая собой самую суть любви. И снова — медленные, тоскующие звуки скрипки, ставшие яркой мелодией, заставляющей испытывать неземное совершенно чувство единения и счастья. Действительно торжествующая мелодия, кажется, резко оборвавшаяся с последними тактами. Хочется, чтобы это продолжалось, чтобы торжество продолжалось, и, кажется, не мне одному этого хочется.

Но я вижу шальные какие-то глаза своей самой любимой девочки на свете, ощущая это счастье, и просто теряюсь в своих ощущениях, почти не замечая происходящего вокруг меня. Интересно, как мы умудряемся не натыкаться друг на друга?

Стоит мелодии утихнуть, и Катя обнимает меня, чтобы застыть в недвижимости. Мы не одни такие, вовсе нет, но именно сила бушующих во мне эмоций не даёт ничего сделать. А потом мы с ней, конечно, идём ко столу, чтобы посидеть с Алёнкой. Но я опять вижу тоску в глазах Талиты, решившись всё-таки полезть не в своё дело.

— Талита, всё будет хорошо, — говорю я ей. — Я обещаю тебе, вы будете вместе.

Буквально полыхнувшая надеждой из глаз Талита поднимает свои до этого момента грустно опущенные ушки, заставляя мою Катю охнуть от восхищения. А я точно знаюё: теперь всё абсолютно точно будет хорошо.