Магия, кофе и мортидо 3

Глава 11 Хруст шеей требует опытных участников и с той, и с другой стороны

❝ Отрадно предаться безумию там, где это уместно ❞

Гораций

— Ты уверен, что это сработает? — Аристон тоскливо ныл вот уже шестую минуту, пока они неспешно брели к логову Великой и Ужасной целительницы, — говорят, она злая, как Арес в мирное время, нет, как гидра из болота, как будто над ней пролетела Эрида и подняла ее на своих темных крыльях. Говорят даже, — он понизил голос, — деву Эскулап подменили, и теперь в терапевтирионе сидит настоящая Мегера, что копит в душе темный котос, а потом изливает его на невинные души… — водонагреватель передернул плечами.

«Ага, пролетела Эрида, и как голубь, того. Вот Эскулап и злится. Да я б и сам был в ярости, от такого-то подарка. Голубей хоть прогнать можно, а тут целая богиня спикировала со своим бомбометом…»

В отличие от него, Аристон, казалось, всерьез поверил в эту бредню. Медей не переставал изумляться его бесхитростному характеру.

— Ой, да что она тебе сделает? — легкомысленно отмахнулся от него товарищ, — подумаешь, опять пацанские цитаты на лоб налепит. Ты ж уже список кораблей наизусть выучил, второй раз легче будет. Ничего страшного.

— Ничего страшного⁈ — Медей аж подпрыгнул от скрипящего фальцета, которым взвизгнул бракованый бытовой прибор, — да мне до сих пор это припоминают! И ученики и коллеги! Мой позор УЖЕ вошел в анналы Академии, что будет следующим? — захныкал брутальный, исчерченный шрамами детина.

«Не-е, с таким настроением ты слона не продашь», — подумал Медей и решил поднять боевой дух пушечного мя, боевой едини, да что ж такое-то, своего верного соратника.

— Аристон! — рявкнул он и остановился посреди коридора.

Угрюмый бородач вздрогнул, сверкнул лысиной, развернулся во все свои богатырские стати и недоуменно воззрился на приятеля.

— Верь в себя, друг мой! Боги одарили тебя талантом! Ты слышишь струны Аполлона, ты говоришь медом поэзии, ты держишь в руках сердца зрителей и слушателей!

Аристон зацвел, как вода в пруду, смущенно потупился, расплылся в глупой ухмылке, что смотрелась до отвращения чуждой на его уродливой физиономии, но все еще не выглядел до конца убежденным.

«Насколько же этот рифмоплет, поцелуй его все графоманы разом, боится нашу миленькую злодейку! Ах да, местный менталитет: не стыдно умереть, стыдно стать посмешищем. Ну, в таком разрезе да, Эскулап — финальный босс этой катки».

— Скажи мне, мой друг, какой самый главный ужас поэта? Чего он должен бояться сильнее всего?

— Освистывания. Отвращения. Смеха, — мрачно ответствовал воин.

Все его хорошее настроение быстро улетучилось.

— Но разве гениев не освистывали вначале, когда не понимали смысла их пьес? Сам Еврипид проиграл большую часть агонов Великих Дионисий! Публика не принимала его драмы, чересчур глубокие и утонченные, чересчур новаторские! Иногда он возвращался ни с чем, освистанный и угнетенный. Но кто теперь самый популярный, самый любимый и почитаемый из Великой тройки?

— Еврипид… — прошептал Аристон непослушными губами, — но где я, а где великий трагик…

— Иногда слава идет с талантом рука об руку, а иногда — отстает, если путь тернист и неизведан. Не гнева публики должны бояться поэты, но ее равнодушия и скуки. Скажи мне, Аристон, ты когда-нибудь видел эти эмоции во взглядах слушателей?

— Нет… Нет, клянусь Геликом, НЕТ, Медей, я НЕ ВИДЕЛ!!! — водонагреватель расхохотался как мальчишка, подхватил удивленного приятеля, закружил его, точно девицу на балу, совершенно игнорируя протестующие вопли.

— Спасибо, друг, спасибо, — он опустил его так резко, что у Медея отбило пятки, положил ему руку на плечо, — ты прав, прав, тысячу раз прав.

Он зарыдал, расстроганный и воодушевленный. Аристон выглядел бесхитростным и простодушным, но он не был глупым, черствым или толстокожим. Он замечал тоскливые взгляды людей, искривленные в отвращении лица, раскрытые рты, слезы и рвоту. Он убеждал себя, что это тоже одобрение, что он нашел уникальный стиль, что на комедиях смеются, на трагедиях плачут, а у него… В глубине души, ветеран понимал, что никто не хочет его слушать, что он бездарен и жалок, что-

Только Медей, наставник Медей, всегда Медей. Первый, кто добровольно захотел услышать его стихи, попросил об этом. Кто пошел против всех и упрямо кричал ему слова одобрения, даже если это вызывало злость остальных коллег. Кто упрямо тянул его по этой дороге, с которой сам Аристон давно сошел, развернулся прочь, потеряный и угрюмый, пока не увидел протянутую руку, задорный блеск в глазах, лихую, недобрую ухмылку.

Верит ли Медей в него на самом деле? Или это просто развлечение за чужой счет? Аристон не хотел знать ответ. Видят Боги, он никогда не будет сомневаться в дружеском плече, даже если оно кажется таким ненадежным. В конце-концов, в его речах нет ни слова лжи. Искусство порождает высокие чувства. Но что можно назвать искусством и какие чувства можно назвать высокими? Те, которые заставляют сердце сжиматься и трепетать. Те, которые ты редко испытаешь в своей жизни. Те, что не оставляют равнодушными. У него есть три из трех, а кто здесь прав, кто виноват — рассудят потомки.

— Ну что, теперь ты понял свою уникальность? — Медей мстительно хлопнул его по спине со всей дури, когда потолок и стены замка перестали кружиться перед глазами.

Разумеется, клятый мясной танк едва заметил его удар.

— Я бы хотел по-другому впечатлять людей, но глупо гневить Богов и отказываться от дара только потому, что хотел видеть его другим, — искренне улыбнулся Аристон.

«Вот! Вот теперь дело может выгореть. А еще, он не додумается смазать лыжи салом раньше меня, так что основной удар Эскулап придется на сопутствующий ущерб бытовым приборам. А там, пережду и все будет по прежнему. Прекрасный план!», — похвалил наставник сам себя.

— Верно! Как сказал один бесхитростный трудяга Вилли: «Ты должен сделать добро из зла, потому что больше его не из чего сделать».

Водонагреватель застыл на месте.

— Глубоко… — пробасил он, — особенно, если думать, что это про меня.

— Вот именно. А чтобы добра получилось побольше, надо поднатужиться и навалить целую кучу отборного зла!

— Без твоих последних слов это напутствие звучало куда лучше, — кисло заметил Аристон.

— Как жестоко! — Медей картинно приставил ладонь к груди, — между прочим, эта фраза — девиз всей моей жизни.

Тренер захохотал.

— В общем, смотри на наше, гм, выступление с позитивом. Представь, как ты впечатлишь аж целую полубога…

Аристон с улыбкой покачал головой и прервал товарища, пока тот совсем не увлекся.

— Я уже обещал тебе отдать свой долг. Не нужно лишних слов. Лучше позволь мне повторить свои шаги и роль.

Аристон отвернулся, прикрыл глаза и сосредоточенно зашевелил губами, с выражением лица несгибаемым и одухотворенным. Медей счел за лучшее оставить агитацию, раз уж добился нужного результата, поэтому молча проследовал за приятелем.

Они шли по коридору и наставник начал ощущать легкую нервозность. Он перестал слушать басистый, глуховато-угрожающий голос воина, что бубнил полуоформленные фразы себе под нос. Вместо этого, новый оператор отродья разглядывал плакаты-гобелены на стенах коридора.

Только сейчас Медей вдруг понял, что сами стены академии насыщенны своей особой, самобытной, удивительной магией. Она вспыхивала тусклыми искрами, когда мимы перемещались в стенах, она увлажняла сухой, неприязненный замковый воздух, добавляла радушные нотки непредсказуемого хозяина, который рад видеть гостей, но все равно слишком часто кидается на них с ножом.

Он начал слышать отголоски этого тонкого мира ещё после выпитого зелья Эскулап, но не замечал, не пытался замечать мистических проявлений вокруг себя. Привлеченный внешними эффектами и мощью магии, Медей игнорировал ее чувственную сторону, отказывался смотреть на мир иначе, чем с материальной позиции. Сейчас он едва касался этой музыки небесных сфер, шел по наитию, почти не чувствовал, а если чувствовал, то не мог понять. Что ж, теперь ему предстояло узнать и эту сторону волшебства.

«Мягкая аура — тяжелый слом». «Обратись внутрь, чтобы сокрыть внешний поток». «Там покой, где сияет душа начищенной бронзой».

Что означали эти плакаты? Что такое аура? В новелле маги могли примерно определить уровень противника. Или сказать, что тот скрывает свою силу. Но канон никогда не объяснял сам механизм такой уверенности. Все это, как с телесным усилением, как со многими другими «мелочами» оставлено за кадром, отброшено, истолковано в скупых авторских комментариях, жалко и мимоходом. О, как же много, оказывается, не знает Медей!

Вопреки ожиданиям, эта мысль не злила его и не угнетала — скорее воодушевляла. Показывала, что в «Трех осколках брошенных солнц» ещё так много интересных вещей и нюансов! Так много непокоренных вершин, что удовлетворят любое любопытство, самый взыскательный вкус, самую долгую жизнь. Жизнь, что никогда не превратится в рутину, что когда-нибудь станет для него-

«Ха! Неужели, я чуть не подумал: „жизнь прекрасна“? Какое забавное помутнение рассудка», — криво усмехнулся Медей и постучал в дверь терапевтириона.

Постучал, и вскоре услышал недовольное шлепанье босых ног.

— Ну… то, что тебе хватило наглости проползти самому после таких уродливых, бесстыдных фраз я ещё могу понять, — в голосе Эскулап недоумение боролось с раздражением и гневом, — но зачем ты притащил на верёвочке еще и этого бычка?

— На жертву тебе, о великая, — хмыкнул Медей не замечая испуганного заполошного взгляда тренера, — может, если ты изобьешь его до кровавых соплей, в нашей дружбе снова наступит весна.

— Стой, мы так не договаривались! — моментально вспотел Аристон.

— Ага, уже забыл, кто меня втравил в тот блудняк с Делетерионом? И жрал мое вино забесплатно⁈

— Тебя только это беспокоит⁈

— Хватит переговариваться, как будто меня здесь нет! — злой, вибрирующий голос Эскулап хлестнул по нервам, ударил не хуже злых, колких всплесков Немезиса, — говори быстрее, за чем пришел.

— Может в другой раз? — едва слышно прошептал водонагреватель.

Вся его решимость растворилась в свежем, пахнущем травами воздухе терапевтириона долей ангелов из самогонного аппарата.

— Нет. В этот, — упрямо сказал Медей и словно не заметил, как две змеи с посоха целительницы почти достали его бедро своими клыками.

— Эскулап, — обратился он к ней торжественным голосом без следа улыбки.

Такой нетипичный для Медея тон привел ее в недоумение и даже слегка воодушевил. По крайней мере, ее питомцы перестали готовиться ко второму рывку.

— Я вел себя неподобающе в прошлый раз. И, чтобы загладить вину, сочинил оду в твою честь!

После его слов Аристон все-таки удержал возглас в себе и даже не слишком покривил лицом, но его глаза буквально кричали: «так вот, кто виноват в гневе и злости полубога! Ну какого Харона ты злишь каждого встречного-поперечного⁈». Ах, эта выразительная мимика. Было нелегко, но Медей полностью проигнорировал своего приятеля.

— О-оду? — хлопнула глазами девушка, но быстро вернула самообладание, — если это будет срамная ода, то я возьму все эти строки, а потом-

— Просто послушай, — обезоруживающе улыбнулся он, — и если ты сочтешь эти СТРОКИ хоть немного, хоть на жалкий дактиль оскорбительными или неподобающими для полубога, то я смиренно приму любое твое наказание.

— Хорошо, — она напустила на себя невозмутимый вид, но Медей все же увидел легкие, почти неразличимые признаки волнения, — но зачем ты тогда позвал его?

Она демонстративно не хотела называть водонагревателя по имени или вообще мириться с его существованием. Ну… не то, чтобы Медей мог служить примером в этом вопросе.

— Ах, ты ведь еще не имела чести услышать нашего талантливого коллегу. Аристон — настоящий мастер, восходящее солнце поэзии. Очень, очень жаркое солнце («от которого скоро в академии начнется рак кожи»). Поэтому я попросил его лично продекламировать мою оду.

— У-кхм, так и есть. Наставник Медей сам придумал эти чудесные строки и ни я, ни другие люди в академии никак не помогали ему в этом. Да будет моя честь тому порукой!

— Тогда прошу, — Эскулап пригласила его на середину терапевтириона.

Барельефы прекрасных юношей проводили их компанию любопытным взглядом и неспешно затворили двери. Аристон вздрогнул от хлопка створок, сглотнул и последовал на середину просторного помещения, а Медей решил оглядеться.

Большинство коек сейчас стояли пустые, между ними меланхолично летало несколько синих, цвета газа в комфорке, четырехруких гоблинов с кувшиноподобными головами и плотностью облака — гении мудрости. У самого входа, напротив врачебного стола, с ширмой и двумя кушетками, стоял огромный сплюснутый глобус — «диск Прогнозиса», к которому Медей искал питающий кристалл. Почему странную хрень назвали диском он не имел ни малейшего понятия. Название: «бронзовая летающая тарелка» подходило ему куда больше.

«А, нет, смотри-ка, не пустые. Вон, у стены лежит третьекурсник, бревно-бревном. Лол, как же он смешно пучит глаза, багровеет лицом и… эм, это что, пена? Хе-хе, к чему такие трудности, почему бы просто не сказать, что не так? Ах, не можешь? Ну, тогда слушай бесплатное представление. Так, а кто у нас там прямо за Аристоном? У-у-у, так это ж моя знакомая София. Спит. А ведь говорят, что полуденный сон может быть вреден для здоровья. Вот и убедится наверняка».

Тем временем, Аристон еще немного пошуршал свитком, затем убрал его за отворот хитона, набрал в легкие воздух, после чего:

В элизиуме ангел нежный

Главой поникшею сиял,

А демон мрачный и мятежный

Над адской бездною летал.

Голос Аристона заскрипел гвоздем по стеклу, визгом тормозных колодок, повысился до жуткого, инфернального в своей чуждости высокочастотного писка. Злая, безрассудная радость кровавой битвы, запах кишков, намотанных на меч, тяжелый смрад тысячи мертвых тел — все это ударило по открытому, беззащитному терапевтириону, накрыло одной душной, безнадежной волной, когда не хватает воздуха и ты царапаешь, рвешь ногтями собственное горло в попытках сделать живительный глоток.

Прекрасные строки плыли, искажались, влезали в уши беспомощных людей и нелюдей мерзкими уховертками, ввинчивались в саму душу, покрывали ее склизкой пленкой, уродливой черной плесенью скверны, выжимали слезы и мольбы.

Дух отрицанья, дух сомненья

На духа чистого взирал

И жар невольный умиленья

Впервые смутно познавал.

Младшие духи мудрости голосили тонким, детским голоском, их воздушные формы искажались, опадали, меняли цвет на пурпурную гниль, стекали на пол уродливой кислотной пеной. Каменные стражи в барельефе врат дрожали так, что шло ходуном целое крыло, рты распахнуты в гневе и бессилии, пальцы царапают собственное узилище, но нет свободы несчастным узникам. Змеи на посохе Эскулап непрерывно шипели, извивались в агонии, переплетались кровоточащими от трещин и ран телами с посохом и друг с другом в такие головоломные узлы, что распутать их не смог бы сам Александр Македонский.

Маленький, милый цветок у окна вырастил огромную, слюнявую, отвратительную пасть чтобы кричать, кричать, КРИЧАТЬ НА ОДНОЙ НОТЕ, но его истошные вопли терялись в трясине аристоновского слога, точно маленький камешек в гигантском пещерном своде, точно трупные черви в теле мертвого гиганта. И он начал есть землю под собой. Нет, не есть — ЖРАТЬ, запихивать в свою пасть, чтобы выташнивать ее за пределы горшка, все быстрее и быстрее. И, под конец, когда Аристон не преодолел еще и половины стиха, несчастный цветок перекусил собственные корни. Перекусил, отрыгнул своей чистой зеленой кровью и отправился в блаженное небытие.

Великий поэт не заметил потери. Он полностью отдался искусству, брал все более и более высокие ноты, отбросил всякую человечность, стер рамки между мужчиной и женщиной. От его голоса звенели слюдяные пластины в окнах, лопались стаканы из мутного коринфского стекла, угрожающе вибрировали барабанные перепонки в ушах. Маленькие зверьки в клетках верещали и бились о стенки, огромный, неповоротливый гриб с человеческим лицом стал распадаться на споры, опылять все вокруг, даже небо, даже погоду за окном, даже Софию…

О, несчастная София. Девушка так и не смогла проснуться. Она кричала во сне так, словно ее душу похищают демоны, словно она рожает детей от Годзиллы, Кинг-Конга и собаки с битой одновременно. Ее позвоночник выгнулся, с губ слетали клочья пены, глаза бешено вращалась под закрытыми веками, а гигантский гриб бился изо всех сил тяжелой шляпкой в ее упругий живот. Куски гриба живописно отлетали от шляпки и мерцали вокруг ее койки облака пыльцы.

Сама Эскулап качалась в трансе. Отброшенный посох извивался у ее ног, тонкие пальчики гнули и ломали друг друга, выбивали суставы, чтобы в ту же секунду вправить их вновь, и вновь, и снова, и снова. Кажется, она пыталась кричать. Кажется, она пыталась закончить эту ужасную пытку, издевательство над Божьим промыслом, богохульство в адрес ее отца, покровителя искусств Аполлона, но божественные гимны срывались раз за разом в этот темный, безбожный час.

Эскулап не могла. Ее горло не позволяло исторгнуть ни звука, треск маленьких косточек почти заглушал робкие девичьи всхлипы. Слезы не текли из прекрасных глаз, вместо этого темная, почти черная кровь бежала двумя дорожками, капала вниз на пол, на посох, на поруганное чувство прекрасного, на ее нелепую, никчемную после такого напора обиду и злость. На безграничное удивление.

Но некоторым пришлось еще хуже.

Ее единственный пациент лежал парализованный неизвестным заклятием. К неизбывному ужасу студента, Эскулап не успела ни вылечить его плоть, ни оборвать его муки. Он лежал неподвижной, беспомощной деревянной колодой, пока его душа извивалась в мучительной, неостановимой агонии. И только потоки слез сочились из его расширенных, тусклых от испытываемых страданий глаз, стекали по уголкам вниз, на виски, заставляли мокнуть подушку, покрывало, заливали пол…

А потом он не выдержал.

Не вынес той неизмеримой муки, что поставила его на грань безумия, заставила преодолеть предел человеческий…

И обильно намочил наволочку внизу.

Никто не винил несчастного парня. Та юдоль скорби, через которую он пронес свою душу, явно превосходила человеческий предел. Таким его и нашла Эскулап. Мокрым сверху и жёлтым внизу.

'Прости, — он рек, — тебя я видел,

И ты недаром мне сиял:

Не все я в небе ненавидел,

Не все я в мире презирал'.

Закончил Аристон на особенно высокой ноте.

В терапевтирионе воцарилась благословенная тишина. Ах, какое же невероятное наслаждение — просто наслаждаться свистом ветра и чужими всхлипами. Аура циркулярной пилы на бойне медленно истончалась, втягивалась обратно в Аристона, неохотно отпускала своих жертв и словно бы ласково шептала: «до скорой встречи». Впрочем, Медей не пугался незримых угроз — он расплылся в мягкой, созерцательной улыбке и пялился затуманенным взглядом в зеленую даль Эвелпид, очищал свою грязную, запятнанную душу…

— Ах ты мерзкий, ублюдочный выродок!!! — Полубог орала так, что тряслись стены терапевтириона, — как в твою больной, забитый навозом ночной горшок в груди вообще пришла такая отвратительная, такая грязная мысль…

«Вау, она совсем не умеет ругаться. Как мило».

— Иди сюда, гнойное отродье, я избавлю человечество от тьмы твоего присутствия!!!

— Да-а, вот она, жизнь, — удовлетворенно думал он, когда видел широко раскрытые, темные от гнева глаза Эскулап.

Она находилась в том состоянии нерассуждающей ярости, когда по лицу получают все причастные и непричастные, когда ссорятся лучшие друзья, сгорают дома и деревни, а Александр убивает на пиру своего Клита.

Медей чувствовал угрозу, чувствовал холод, тень грядущей боли, а мурашки по всему телу вызывали дрожь пополам с инстинктивной усмешкой, волей идти наперекор опасности. Ах, какое знакомое состояние. Иллюзия ходьбы под внешним давлением, точно плоские придонные рыбы. И тянется сквозь века великая борьба за окисление организма кислородом и постоянство внутренней температуры. Стоит ли жалеть, что так рано сошел с дистанции? Стоит ли повторять свой путь здесь?

Определенно стоит. Медей не может, не умеет жить без давления, без постоянного чувства опасности, без холодного, обдирающего кипятка по венам, без тревожных уколов сердца, без вздыбленного загривка. В прошлом мире он покупал радость в общении с Энрико под выстрелы конкурентов, помогал сумасшедшему фермеру залить бензин с заправки в открытый кузов пикапа, а потом ехал с ним на соседнем сиденье, занял в долг у самой отмороженной банды, а вернул билетами банка приколов.

Иногда ему казалось, что он не человек, а лоскутный хаос, где в одном существе сплелись противоположные стремления: жажда любви и тихой гавани, приключений, интересной жизни, работы на грани, но еще и тихих исследований, а также восторженных признаний, искреннего восхищения, и чтобы больше, больше, до раболепности, до степени секты. Жажда обратить на себя внимание и стать невидимым, прожить жизнь стороннего наблюдателя. Вот только, независимо от его желаний, сейчас эта жизнь может-

— Это была очень красивая ода, — сказала вдруг девушка, когда приблизилась к нему вплотную, — возможно, самая красивая, что я когда-либо слышала. Уж в мою честь так точно.

Она стояла, едва ли не вплотную, почти упиралась ему в живот своей грудью. Он мог чувствовать ее легкий, но такой притягательный запах, рассмотреть все кудри в стянутых в хвост волосах… Эскулап подняла на него свои лучистые, нечеловеческие глаза цвета виноградной газировки и Медей вздрогнул, отступил на шаг. Не от темных дорожек крови под ними, от приступа стыда и неясного томления, понимания ценности отношений с девушкой перед ним. Неужели он опять все испортил?

А затем Эскулап вытерла рукавом кровь со своих щек, подняла посох и повернулась к Аристону.

— Это было самое ужасное, до нелепости чудовищное, невыносимое исполнение. Буквально худшее из когда-либо испытанных мной… спасибо.

Аристон моргнул.

— Мне редко когда приходится испытать такую бездну совершенно противоположных чувств. Вы, два изувера, постарались на славу. Я бы хотела вас убить, но, фух, — Эскулап буквально рухнула на ближайшую койку.

Она дышала тяжело и часто, кожа раскраснелась, ей стало жарко и она оттянула горловину свитера, обнажила изящную шею, ключицы, намек на декольте…

Они с водонагревателем шумно сглотнули, пока следили, как точеные пальчики все оттягивают и оттягивают толстую ткань вниз…

— Уф, но я не буду этого делать.

«А я бы не отказался… тьфу! Нет, беру свои слова назад, не надо меня убивать. Просто сними уже клятый свитер! Но это дело сложное, придется сначала снять халат и нижнее белье. Так поспеши, пока я еще себя контролирую», — хмыкнул Медей про себя и отвернулся.

Так, в очередной раз цинизм и обесценивание спасли его душу от светлых порывов.

— Вы меня хорошо повеселили. Ах, теперь бы еще отдохнуть от таких забав. Это было ужасно! Как можно рассказать такие прекрасные стихи таким мерзким способом⁈ — она вскочила с койки, затрясла посохом от прилива энтузиазма, но потом ее ноги вдруг подкосились, девушка ойкнула, схватилась за посох и неожиданно хихикнула:

— Я никогда не чувствовала ничего подобного, — она выпрямилась и послала им искреннюю улыбку, пока несчастные пациенты проклинали мир у нее за спиной, а гении мудрости лежали вонючими лужами, — так что спасибо вам обоим.

Аристон засмущался, пробормотал пару клишированных фраз, затем хлопнул своего приятеля по спине и заорал на весь терапевтирион, что: «рад помочь своему прекрасному другу Медею».

— Ладно, я тебя прощаю. Вас обоих, — отвернулась она от «прекрасного руга», затем фыркнула и расхохоталась звонким, девичьим голоском, от которого сам Аристон поплыл — и едва сумел удержаться от объятий.

— Можешь прийти позже. Заодно обсудим, до чего ты довел бедного Демарата… А теперь идите отсюда, чудовища!

За дверями.

— Все прошло отлично. Ты просто молодчина. Человечище! Самый опасный поэт на Диком Западе. Я же говорил, что Эскулап оценит тебя по-достоинству!

— Ты не говорил, — Аристон буквально светился изнутри и еще несколько минут они просто обсуждали его перфоманс, пока…

— Почему Великая говорила о Демарате?.. А! Так это ты виноват, наставник Медей⁈ Несчастный юноша ходит по академии смертной тенью!

— Он ещё и денег мне остался должен, — хмыкнул Медей.

«Кстати, надо бы напомнить».

Аристона отчётливо передернуло.

— Чувствую, все эти годы ты копил в себе зло и теперь этот котос сейчас бьет фонтаном… Не ту, ох не ту сущность называли Мегерой.

— Конечно, — пожал плечами Медей, — ведь мы оба знаем, что у настоящей Мегеры темно-рыжие волосы.