Магия, кофе и мортидо 3

Глава 14 Не задавайте вопросов, на которые могут ответить

❝ Насмешка часто разрешает важные задачи лучше и сильнее, чем строго обличающая речь ❞

Гораций

В плохие моменты Медею нравилось наблюдать, как опускаются на дно другие люди. Медленно и торжественно, когда вода сглаживает бестолковые импульсы, а мягкий песочек внизу окутывает уютным мелкодисперсным облачком очередное тело. К дьяволу резкие падения, ломаные линии графиков из грязи в князи и из князи в труп у коновязи. Слишком быстро, чтобы качественно разогнать скуку. Нет глубины, нет драмы, нет вовлеченности. Только жареные до изжоги факты глянцевых журналов, безликие и скучные.

Он предпочитал нечто более приземленное: потухший взгляд соседки — муж опять сел в тюрьму и требует последние деньги за свой залог, клиенты Энрико — валяются в ногах, готовые на все ради мутного сублимата счастливой жизни, серое от недосыпа лицо молодого продавца — не может устроиться по специальности, едва-едва выплачивает кредит за свою учебу, живет в подсобке магазина, молится, чтобы хозяин об этом не узнал. Узнает или нет? Какая интрига! И как весело намекать на это наводящими вопросами.

Серая жизнь чужих людей, точно родные безликие многоэтажки, давала возможность остановиться, приглушить чувство разочарования и вины за свою прошедшую жизнь, такую непричесанную, такую грязную и тривиальную, как мелкая лужа в трещине на асфальте.

Однако ему не нравились чересчур быстрые или внезапные концовки. Поножовщина, перестрелки, расправы бандитов над несчастным должником не вызывали у него особенной радости или интереса. Трах-бах, минус один персонаж массовки. Много грязи из ничего — дон Педро убивает Геро, потом этот «Бог любви» вытирает кровь и вроде бы никакой разницы. «Был Леонид, нет Леонида».

Остается лишь мерзкое чувство, словно пришел на фильм, а тебе показали только финальную сцену да выгнали на улицу. И в чем здесь удовольствие, в чем сакральный смысл? Жизнь из некой ценности превращалась в стоимость клининга, а то и вовсе пары мусорных пакетов. Нет уж, лучше смотреть на более приземленную драму. Или требовать качественной подачи — кровавая Арена Лемноса давала тысячу очков вперед любому глупому спорту, уродливым разборкам или кухонным убивцам.

Этим ему и понравилась новелла: несмотря на кровавый угар, автор достаточно вовлекала своих читателей, чтобы каждая смерть отдавалась чем-то личным, интимным, а не просто фэнтезийной хроникой. Она укрывала тебя горько-сладкой драмой, показывала лучшие и худшие моменты людей. Она играла чистую мелодию: «Из нового света» Дворжака, пока остальные бездарные новеллисты ограничивались свистульками мыльных опер, тестостероновым экшеном гангста-репа или кривыми, жеванными-пережеванными каверами: «Щемит в душе тоска».

Вот почему Медей совсем не радовался, не злорадствовал, не смеялся, когда наблюдал на огромном, болезненно четком экране Идалии гибель студентов. Раз за разом, вариант за вариантом. Это стало его наказанием в той же степени, что и четверки глупых подростков. Пылких, освежающе-бесхитростных, эдаких «благородных дикарей» Руссо. Таких забавных в своей искренности. А они смотрели, как простая шутка, досадная мелочь, обычный детский проступок, обращается прелюдией к смерти невинных людей.

Трагедия превратилась в знание, в наглядное пособие об ответственности за свои поступки. Живое воплощение поговорки: «каждое действие имеет последствие». Оно имеет, правда. Но нужно ли знать об этом так болезненно-четко? Какой глупый, безысходный сценарий. Точно читаешь Мамлеева или Масодова. Спасибо, что не «человека-говно» Сорокина.

В кои-то веки в душе Медея зашевелилось нечто, похожее на сочувствие. Он наблюдал, как они погибали. Первый, второй, третий. Четвертый. Каждый раз им попадался кто-то новый, включая, вот уж неожиданность, его самого.

Медей не знал, смеяться ему или плакать во время последнего «сеанса» Идалии. В произошедшей реальности он победил демона в момент его драки со студентами, когда тот оказался отвлечен и уязвим, вдобавок расходовал силы на поддержание внутреннего мира. В видении, тот Медей не демонстрировал ничего сверхъестественного: устойчивость к ментальным атакам, трюк с бросками пуль через безмолвный «Гинн» и… и все. Остальной арсенал, специфичный и слабый, вовсе не мог сработать на демоне с настолько неудобной способностью. Благо, сам Медей об этом знал и не «кормил тролля».

К его удивлению, свинцовых пуль с менталистикой вполне хватило для чистой победы. Ну, и неожиданно удачного использования безмолвного «Гинн Фуни Сфагиазе». Скорее всего, от внезапного стресса он просто забыл про способность демона выпивать чужую магию или обращать ее вспять. А получилось неожиданно удачно. Не ударь демон говеной, безыскусной менталистикой, которую Медей быстро насовал ему обратно… пришлось бы тяжко. Да и без учета его грубых ошибок в бою… Медей тупил, Медей не догадался сразу, кто перед ним, хотя это конкретно его специальность, не заподозрил неладное до конца, показал отвратительную скорость реакции, готовность к драке и физическую подготовку. Фиальт с Киркеей выглядели в десятки раз круче.

И все же, именно он выдал наилучший результат среди тройки наставников. Какая ирония.

«Интересно, почему Идалия не показала им мою неприглядную сторону?» — задумался он, — "наверняка ведь нашлась целая куча вариантов, где я убегал, пропускал очевидные для других наставников удары или творил другую постыдную дичь. Идалия соблюдает те же правила, что и Эскулап? Не позорит наставников перед учениками? Гм, вполне возможно.

Нет, ну какая же крутая у нее способность. И какая жуткая одновременно. Надо будет заглянуть к ней на огонек. Как-нибудь потом. На морковкино заговенье, ага. Эх, помню, еще при чтении новеллы не понимал, почему из всех учеников только единицы, вроде Гэ героини, покупают время Идалии за символическую плату. Одна драхма на посещение — это ведь супердешево для такой магии. А сейчас я и сам не горю желанием к ней идти. Кажется, наставники могут посещать ее по последним средам каждого месяца. В любое время, если посетитель докажет срочность. Не, ну нафиг, пойду только если совсем припрет. Мне слишком дорога моя психика, чтобы добровольно пялиться на свой труп раз за разом".

Медей смотрел через Око Грайи, как четверка глупых, упрямых юнцов уныло бредет обратно из покоев Идалии. Смотрел и думал: «не поторопился ли я с наказанием?».

Реакция Адиманта рядом только оттенила эмоции наставника. Нежить ни единой секунды не жалела наглых вторженцев. Голова вопила, голова отказывалась верить, что уступила в борьбе, сколь угодно неравной, какому-то там демону, даже не высшему, не разумному, а просто разожранному на крестьянских харчах полурастению. Причем проиграл не один раз, а целых два из показанных четырех. Впрочем, он более-менее утешился блестящим результатом своего хозяина.

— Мастер, вы справились лучше каждого из ваших коллег!

«Чисто из-за своего везения», — Медей не знал, что думать по этому поводу.

Гордиться — глупо. Радоваться, что не спалил свою слабость перед четверкой придурков? Неплохо, но теперь уже Идалия могла узнать не предназначенные для ее личности подробности. Впрочем, статуя наверняка и так хорошо понимала невысокую планку сил одного никчемного наставника.

Дальнейшее он обдумывал уже на бегу. До часа дня оставались считанные минуты, а выслушивать СПРАВЕДЛИВЫЕ упреки Фиальта ему не хотелось. Гораздо приятнее пенять на такие промахи окружающим. Или довести их опозданием до белого каления, но тогда наставник просто начнет «экскурсию» без него.

— … А вот и наставник Медей, — зеленоволосый учитель радостно замахал ему рукой с энтузиазмом шестилетнего карапуза, — как раз вовремя!

Остальные казались не столь обрадованными — их лица моментально скисли, а глаза принялись рыскать в поисках засушенной головы его миленького фамилиара.

— Ах, я бы не смог заставить ждать своих миленьких ученичков ни секунды дольше, — жеманно улыбнулся Медей.

Одна из учениц с жестокими глазами голодной волчицы аж задрожала от отвращения к его ужимкам.

«Пф-ф, не нравится мой уникальный амплуа — уходи из Академии в лупанарий!» — хмыкнул он про себя и слегка расправил плечи: шутка немного подняла хмурое настроение.

Они вышли на открытое пространство, во внутренний двор академии, и Медей почувствовал, как разглаживается его напряженное лицо, как случайная улыбка смягчает его черты и жмурятся глаза от лучей весеннего солнца.

Медей осмотрелся. Так получилось, что он редко позволял себе прогуляться на улице. Извечная суета жителя постиндустриального мира давала о себе знать: он постоянно суетился, вовлекал себя и остальных в бесконечный водоворот всякой шелухи, неотложных дел, изучения магии и других вещей. А ведь в прошлом он мечтал о близости к природе. Ну, еще о шести кубиках пресса, тетради смерти, полноценной жизни, здоровых отношениях…

По крайней мере, здесь природа являлась обыденностью, а не привилегией стиснутых цивилизацией городов, закованных в бетон и цифры продуктивности.

Рядом тихо вздыхали студенты, а Фиальт уловил общее настроение, прекратил болтовню ни о чем, дал им насладиться моментом покоя. Оказалось, ученикам это нужно ничуть не меньше, чем самому Медею. Они выглядели усталыми, измотанными, загнанными лошадками, что вдруг почувствовали, как снимается с их плеч человеческий груз.

Стандартная политика Академии — всю первую неделю новоиспеченные студенты должны впахивать на занятиях. Постоянная подготовка у Аристона, где он наглядно показывал, насколько здоровое тело требуется для здорового духа, чередовалась с монотонной работой над чувствительностью магоканалов, чтобы каждый из учеников смог почувствовать свой дар и манипулировать им. Осознанно, а не как некоторые ученики с зазубренными заклятиями — их поставили взрослые конкретными упражнениями или они добились сами, бродя в потемках собственных проб и ошибок. Второе случалось с пренебрежимой редкостью.

Таким образом, настоящая учеба, в том числе теория, начиналась, когда большинство юных волшебников могло хотя бы прикоснуться, увидеть внутренним зрением свою духовно-энергетическую систему. Без этого минимума начинать учить кого-то магии имело мало смысла.

Медей повернулся, когда почувствовал на себе взгляды нескольких учеников. Его братан Никитос покраснел и быстро отвел глаза, злой на себя и на весь мир, погрязший в стыде, чувстве вины. Впрочем, Медей видел на ее лице упрямый блеск — тот самый, что позволял магам извлечь урок из своих ошибок, а не закрыться окончательно и позволить себе проиграть жестокому миру.

Парис казался более смиренным, почти благодарным. Он незаметно поклонился наставнику, но проигнорировал его удивленно поднятые брови, отвернулся со вздохом и смутной радостью от светлого дня. Гэ героиня, напротив, смотрела на Медея с задумчивым прищуром, от которого бежали мурашки и нервно дергались пальцы.

Она сверкала своей харизматичной, гипнотически-яркой улыбкой, размахивала ей, как Аристон своим топором, сражала без разбора всех вокруг: дриаду Доркас, деву Мимозу, застенчивого Гектора и высокомерного Фаэтона. Только спасенная в кафе: «трактир» Авлида могла сопротивляться ее чарам, преобразовать природный магнетизм в бескомпромиссное соперничество. Даже Елена из семьи Зевсовых последователей следила за Грацией краем глаза. Следила с тоской, завистью и тихим смирением. Она всегда стояла поодаль, в одиночестве и неприязненном отчуждении остальных. Впрочем, сад вокруг слегка подбодрил и ее.

Пребывание на свежем воздухе вдохнуло в учеников новые силы. Дети понемногу отходили от изматывающей учебы, от вонючих бальзамов Демокрита, что позволяли быстро закрепить результат, от постоянного давления Пенелопы — она сжимала их души чистой, неструктурированной магией, прямым развитием ауры мага, чтобы они смогли полнее ощутить собственное естество. Сопротивляться ее воздействию. И, сопротивляясь, изучать свою суть.

Подростки принялись галдеть, разбредаться по саду, заглядывать в укромные уголки, прохаживаться мимо ажурных беседок, пялиться на статуи, на центральный фонтан, что скрывал в себе священный камень-байтил. Один из нескольких узлов многоступенчатой защиты академии.

— … По правую сторону вы можете видеть вход в Заповедную рощу, — разорялся Фиальт, — именно там Академия выращивает большинство необходимых трав. Вы познакомитесь с ними во втором полугодии, когда наставница Диана начнет вести у вас «Таинства Деметры». По левую сторону расположен вход в Пурпурный Пантеон. Там находятся малые алтари Богов… ну, вы видели это, когда сдавали экзамен, ха-ха, — мягко улыбнулся он и продолжил:

— Прямо перед вами находится фонтан Основателя. Во имя искупления прошлой вины, он сияет солнечным блеском самого Гелика. Красные лучи восхода растворены в его эфемерных струях. Он придает силы, смывает усталость, убирает сомнения и дарит желание жить. Говорят, сама колесница Бога Зари доставила пламя, чтобы питать эти священные стены. Ни одна нежить, ни один стихиаль Хаоса или Хтона, ни один адепт Кромки не сможет войти в эти стены.

Все ученики, не сговариваясь, посмотрели на наставника Медея.

— Ах, я всего лишь человек. Скромный наставник этой великой Академии Эвелпид. Конечно же, я могу находится под лучами истинной Зари, — Медей улыбнулся как можно слаще, чтобы у гадких завистников слиплось во всех местах, которыми они показывают столь возмутительные намеки.

Ну и что, что он вселенец в чужое тело, непонятная хрень как раз из-за Кромки, отвратительный попаданец или кто он там по классическому описанию? Гелик врать не будет! Прошел? Прошел! Отвалите!

— Человек не смог бы возвести тот богопротивный лабиринт! — взвился над кипарисами звонкий голосок девы Мимозы.

— И подчинить богомерзкую нежить!

— Она убила его… а он выжил! Кто это, если не демон⁈ — раздался тихий, но хорошо различимый шепот в напряженной тишине.

«Это всего лишь иллюзия, ало! Стал бы я лично спускаться в ту дырень, чтобы пугать… гм. Вобще-то стал бы, но не в первый раз точно. Неважно. И хватит, блин, распускать слухи, что я на самом деле мерзкий эврином, пожирающий трупы в своей комнате! И все слышу, Фаэтон, придурок! Это даже не имеет смысла! Я бы тогда первым съел Адиманта, а потом догнался бы теми бандитами в переулке. Фу, что за непочтительные сопляки».

— А я так радовался, когда услышал, что он умер…

— Эх, жаль, не сработало…

— Может, если бросить прямо в фонтан?..

— Или со стены!

— А может просто…

— Так! — Фиальт подозрительно дергал лицом, как будто кусал щеку в попытках сдержать смех, — каждый наставник прошел суровые испытания и тщательную проверку перед тем, как получить свое место! — он попытался сурово нахмурить брови и прищурить глаза, но получилось, как будто он глумливо пародирует азиатский разрез глаз.

Гребаный расист!

— Наставник Медей не является ни демоном, ни монстром, ни адептом Глубин или культистом запрещенных искусств! Поэтому прекратите считать его корнем зла!

— Но у Ме, у наставника Медея агорант в фамилиарах! Целый Адимант Сфарагос! — живо возразил ему какой-то жирдяй.

Не то Пан, не то Пропан. Медей не мог сказать точно: он никогда не читал состав газа в зажигалках. Пожалуй, он еще чиркнет спичкой в эту чересчур болтливую колонию изобутана.

— Э-хм, подобный выбор может показаться скандальным, но в правилах Академии ничего не сказано на этот счет, — жизнерадостный наставник забавно вильнул взглядом, — наставник Медей не нарушает ни законы королевства Сагеней, ни внутренний устав Эвелпид, — развел руками Фиальт.

Кажется, его искренне забавляла эта ситуация и те вонючие взгляды, которыми одаривали коллегу остальные ученики.

— Однако даже наставник Медей не сможет принести сюда своего фамилиара. Нежить отвергает это место, — с улыбкой пояснил Салабон, — а пройти мимо внутреннего двора невозможно, это нарушает принцип последовательной защиты.

— Тогда где же вы нашли эту жуткую голову, наставник, если не могли принести агоранта внутрь? Или вы… смогли найти лазейку? — Медей обернулся.

Дева Аталанта смотрела на него своими хищными, выцветшими глазами взрослой женщины. Ему не нравилось выражение нежного девичьего личика с отчужденно-суровой маской неприязни: она выглядела инквизитором перед бастионом ереси, сенешалем Каркассона перед Монсегюром, воплощенной Артемидой, чьи стрелы уже нацелились в его бренное тело.

«Еще одна антифанатка нежити. Чем им всем так неугодил мой бедный, скромный, невероятно обаятельный мистер Гнилоуст? Этой деве следовало взять с него пример и зашить суровой нитью свой громкий рот».

После вопроса ученицы над садом Эвелпид повисла тишина. Ученики резко навострили уши, стали осторожно подходить ближе. А Фиальт, наоборот, вздрогнул, принялся размахивать руками за спиной Аталанты, всячески показывать коллеге, что ему ни в коем случае нельзя отвечать на вопрос ученицы. Чем только распалил любопытство всех остальных.

Студенты вокруг и думать забыли про свою созерцательную расслабленность. Головы повернулись к Медею, уши оттопырились, взгляды скрестились на наставнике. Каждый из них и сам задавался этим вопросом, на который не смог ответить никто из третьекурсников. Одна из самых интересных тем для разговора.

По Академии, особенно среди более старших учеников, ходили самые нелепые, самые чудовищные и невероятные слухи насчет обстоятельств знакомства ничтожества Медея и превращенного в нежить старого врага королевства. Настолько жареную тему смог перебить только внезапный антиталант Аристона к поэзии, но лишь на пару дней. Даже вести о боях на границах с Арахозией, обнаружение культа Злоязыких или новое явление затонувших стен Гелики не могло соперничать с этой жареной темой.

Как, как он добился верности одиозного флотоводца? Как покорил разумную нежить? Почему от Адиманта осталась лишь голова? Где были в это время все остальные наставники? Почему позволили оставить опасного врага в руках бездаря, самодура, самовлюбленного осла? Какая страшная, ужасная тайна скрывается за этим противоестественным союзом: предательство, заговор против королевства, поиск сокровищ Утонувшего Флота, обратный договор слуги, тайная интрига короля или одного из министров?

Эти и другие вопросы роились в их головах, вызывали удивление и пересуды даже в самом Лемносе, куда уже начинали просачиваться слухи. Только жрецы Некромантейона могли позволить себе нечто подобное, но никто из них никогда не пошел бы на такой риск. Только если бы удалось повесить, вдобавок ко всем обетам, долг жизни. Но кто в здравом уме кинется спасать опасную нежить — мертвую ипостась мерзкого клятвопреступника?

Даже остальной преподавательский состав до сих пор смотрел косо на своего коллегу. И лишь непререкаемый авторитет Немезиса Суверена оградил наставника от неприятных вопросов, попыток избавиться от такого сомнительного фамилиара или вовсе вызова на дуэль. Коллеги посчитали это личным приказом Алексиаса или умонеохватной уверенностью в необходимости такого союза самого Немезиса. Почему тот решил оставить агоранта в руках самого никчемного наставника — не знал даже сам Медей.

— Мгм, так вы хотите знать, как мы познакомились? Где впервые ковался наш небесный союз? Как я нашел такого очаровательного спутника?.. — Медей сделал многозначительную паузу.

Он наслаждался этим напряженным вниманием, вибрацией в воздухе, ощущением нервозной торжественности, раскрытия сокровенной тайны…

— ДА-А!!! — вскричали самые нервные, пока остальные притоптывали ногами, облизывали пересохшие губы или дергали рукава тоги в попытках скрыть свое нетерпение.

— НЕТ! — Фиальт, но на него ЗАШИКАЛИ (!!!), от чего молодой наставник выпучил глаза.

— Ах, конечно же я нашел его… В своем сердечке 💓!

Он изобразил «сердечко» средними и указательными пальцами в лучших традициях девочек из тиктока, сделал губы уточкой и показал его толпе учеников. Судя по инстинктивному отвращению в глазах всех без исключения учениц, этот символ здесь если не использовался точно также, как и в его прошлом мире, то казался до тошноты очевидным.

А потом до учеников дошел смысл фразы.

— А-А-А-А-А!!! — Никта в ярости пнула бортик фонтана — вспышка отбросила ее прямиком в одинокую пальму и перезрелый финик расплескался забродившим соком прямо на ее бедовой голове.

— АХ ТЫ *бу-бу-бу*, ПРОСТО НАСТОЯЩИЙ ПИ *бу-бу-бу*!!! — Кейса великой фамилии Гераклид держало сразу двое и еще один пытался заткнуть ему рот, пока он в исступленной злобе расшвыривал в стороны всех доброхотов.

— ТЬФУ!

— КАК Я МОГ НА ЭТО ПОВЕСТИСЬ⁈

— ДА ВО ИМЯ УДА ДИОНИСА!..

Но преобладали более простые возгласы типа:

— А-А-А-А-А-А!!!

Некоторые ученики, впрочем, удержались от крики, но их реакция оказалась не менее красноречивой.

Аталанта отклячила челюсть, ее холодный снайперский прищур обернулся совиными глазами охотника, который стрелял в рычащего волка, а попал в задницу грибника. Авлида истерически расхохоталась, дева Мимоза возмущенно хрюкнула, густо покраснела и затравленно огляделась, Парис ударил по лицу ладонью в узнаваемом жесте, Доркас Дриопа сжала в костедробильных объятиях ближайшее дерево и от возмущения пыхтела ежом.

Гэ героиня то и дело открывала и закрывала рот, дергала головой, плевалась и стискивала кулачки. На ее лице отвращение странно перемешивалось с простецким: «ААААААА», какой-то оторопью неверия и злыми слезами бессилия формата: «что ж ты такая сволочь!!!». Рядом с ней Фаэтон издавал шипящие звуки опоссума, затем его магия вспыхнула огнем в ладонях-

БАМ!

Фиальт незамедлительно вырубил его щедрым ударом кулака, на что остальные почти не обратили внимания, занятые переживанием своей личной вспышки ярости.

Из двух десятков учеников, только Гектор продемонстрировал чудеса владения собой. Он лишь неловко рассмеялся в ответ на перфоманс наставника и принялся смущенно чесать затылок, с круглыми глазами оглядываясь вокруг. Судя по всему, исступленные вопли окружающих удивили и напугали его больше, чем глумливый ответ Медея.

«А ведь он совсем не удивился моему жесту. Хм, еще и магия Гнид. Может, Гектор и сам — попаданец?», — хмыкнул про себя наставник, — "не, ну а что? Не могу же я быть одним-единственным? Столько всякого говна понаписали: количество попаданцев во всех когда-либо существовавших странах должно расти быстрее, чем в России — население бородатых рабочих пчелок из замотанных в тряпку стран Азии.

А так хрен его знает, может, мой первый мир тоже погряз во всяких трансмиграторах из Вархаммера или Черной Псины. На самом деле, я уверен в этом. Моя жизнь имеет кучу примеров!", — Медей действительно мог вспомнить сразу несколько подозрительных случаев.

Например, за пару месяцев до его смерти, Медей встретил в коридоре больнички странного малыша: ребёнок с соской в зубах подъехал к нему в игрушечной машинке и пробибикал клаксоном «гангста парадайз». Он тогда быстро сориентировался, сказал ему: «Ah, I see you’re a man of culture as well».

Малыш расплакался, наверняка от счастья узнавания, а мамаша заорала пожарной сиреной. Глупые медсестры увезли Медея обратно в палату, а ведь он так хотел поговорить с братом-перерожденцем! Ну, будущим братом-перерожденцем. Он ж ведь тогда не знал, что попадет в гребаную новеллу…

Наконец, взгляды присутствующих обрели осмысленность, после чего, как по команде, повернулись к зеленоволосому наставнику. Те остатки доверия к миру, которые все еще теплились в их глазах, просили, требовали, умоляли наставника сгладить впечатление, разорвать чудовищное глумление Медея, сказать им хоть что-то!..

Фиальт разрывался между возмущенным воплем, облегченным смехом и возгласами формата: «что ты несешь, придурок⁈». Однако необходимость сохранять тайну сыграла с ним злую шутку. А низкие навыки красноречия окончательно закрыли ловушку.

— Эм… да, все так и было.

— А-А-А-А-А!!!

К небесам вознеслись новые вопли ярости.