Маньчжурский гамбит. Книга вторая

Глава 3

Тишина — это самая громкая, самая опасная ложь на свете. В ней нет ни покоя, ни благодати. Только назойливый звон, который ввинчивается в череп раскаленным сверлом. И густой, липкий привкус ржавчины на языке.

Кровь. Опять эта чертова кровь. Она преследует меня в обеих жизнях, будто я заключил долговой контракт, где проценты выплачиваются исключительно по нарастающей.

И картинки. Ясные, четкие.

Я снова стою на пустыре в Тушино. Под ногами хлюпает грязная каша из талого снега, мазута и машинного масла. Опять. Как тогда. Знакомый до тошноты пейзаж.

Прямо напротив меня Сиплый лениво крутит на пальце ключи от своего «Чероки». Металлический звон режет слух, как скрежет металла по стеклу.

— Слышь, Инженер, ты рамсы попутал, — голос Сиплого звучит глухо, будто он вещает из пустой цистерны. — Это наш эшелон, и чего с этими людьми будет — наш гешефт. Тебя это волновать не должно. Иди своей дорогой, пока ноги носят.

Вообще, я хотел ответить ублюдку, что эшелон не имеет к нему никакого отношения. И за такие предъявы в приличном обществе принято выбивать зубы. Но вместо слов из горла толчками вдруг начала выплескиваться черная густая субстанция. Типографская краска.

С удивлением уставился на эту жижу. Откуда она? Я же ни черта не типографский станок.

Сиплый вдруг начал двоиться, расплываться в сером мареве. Рядом с ним, словно из тумана, проступила фигура в тяжелой офицерской шинели.

Вахмистр. С мосинкой наперевес. Странно. Он-то как оказался в Тушино?

— Быстрее, Петр! Быстрее! Вот туда! Несите! — гаркнул Тимоха, но голос его доносился откуда-то сверху, с небес. — Павел Саныч, родной! Только не умирай! Я ж себе этого до конца жизни не прощу!

Хотел ответить Тимофею, что никто умирать не собирается, но декорации дернулись и резко изменились. Будто невидимая рука сменила кадр в старом проекторе.

Тушинские гаражи вдруг превратились в нарядный зал с колоннами и лепниной. Паркет, ослепительный блеск люстр, запах дорогого французского парфюма и… пороховой гари.

Я посмотрел на свои руки — тонкие, с холеными пальцами, они сжимали не рукоять тяжелого маузера, а хрупкую талию дамы в пышном платье.

— Паша, ты опять опасаешься дуэли? — прошептал женский голос, обжигая ухо холодом. — Трус не может быть Арсеньевым. Ты так никогда не станешь мужчиной…

Лицо женщины было размыто, как на старой, выцветшей от солнца фотографии. Но я кожей чувствовал — это ЕГО воспоминания. Настоящего князя. Детские страхи, разочарования, дурацкие дворянские обиды, застрявшие в горле комом… Нет. Точно не мое.

— Не Паша… — прохрипел я, пытаясь оттолкнуть призрачную особу. — Не зови так.

Но девушка растаяла в моих руках, как оплывшая восковая свеча.

Резкая вспышка магния.

Г-Р-РАХ!

Мир снова вывернулся наизнанку. Тьма сгустилась, но не полностью. Прямо передо мной из липкого черного тумана вышли двое.

Знакомые рожи. Те, кого я похоронил еще в прошлой жизни, но они упорно не хотят лежать в своих могилах.

Ванька Косой. В заляпанной кровью кожанке, с дырой в животе, сквозь которую просвечивает серый свет небытия. Он сплюнул под ноги — густо, багрово. Посмотрел с откровенным осуждением.

— Мочить их надо было, Серега! — От его голоса в башке что-то ухнуло и запульсировало. — Всех, до единого! Под корень вырезать, чтоб и памяти не осталось. А ты? Дипломатию развел? Интеллигента включил? Деринджер в бок поймал? Лох ты, Серега, хоть и Инженер…

— Не гони, Ваня, — раздался спокойный голос.

Егор. Он замер чуть в стороне, чистый, аккуратный, как всегда. Только в виске — маленькая, глубокая дырочка.

— Ты рамсы с тактикой не путай, — Егор смотрел на меня с холодным одобрением. — Серега всё правильно рассчитал. Гора трупов в той типографии — это не авторитет. Это идиотизм. Если бы положили всех десятерых, его бы к следующему утру обнулили. Коллективно. И японцы, и китайцы, и местные авторитеты. Кому нужен отморозок, который не играет по правилам? А так — обозначил силу, но оставил шанс дышать. Это бизнес, Ваня. Тебе не понять.

Ванька зарычал, подался вперед:

— Да плевать на твой бизнес! Кровь за кровь! Они на наше позарились! Всех в расход!

— Ты дебилом был, Вань, и сдох дебилом, — отрезал Егор. — Серега сейчас фундамент под империю закладывает. Ему репутация нужна, а не клеймо мясника.

Я попытался вклиниться в их спор. Хотел сказать — сам разберусь, сколько крови нужно пролить, а сколько оставить. Уж точно не двум мёртвым товарищам это решать. Но горло было забито этой чертовой липкой жижей. Я только хрипел и все.

Ванька в бешенстве развернулся к Егору, смачно плюнул ему прямо в лицо кровавым сгустком. Тот, не моргнув глазом, ответил тем же — серой, вязкой слизью. Два моих друга, два столпа старой бригады, стояли посреди этого илиотского бреда и, словно озлобленные школьники, увлеченно заплевывали друг друга мертвечиной.

«Боже, что за бред…» — пронеслась в голове смазанная мысль.

Ванька и Егор пропали. Просто — раз! — и нет их больше. Зато резко пришёл холод. Такой лютый, что легкие в одно мгновение превратились в два куска льда. Я вдруг открыл глаза. Наверное, открыл.

Надо мной был потолок. Темный. И склоненные лица — гротескные, искаженные. Тимофей с ножом в зубах, похожий на пирата. Интеллигентный доктор с окровавленным скальпелем. Металл переливался в свете коптилки зловещими бликами.

У вахмистра почему-то подозрительно влажные глаза. Похоже, он плачет. Странно. Тимоха и слёзы — абсолютно бредовое сочетание.

Я хотел спросить, зачем Тимофей грызет кинжал, но мир окончательно схлопнулся. Осталась только вязкая пустота, пахнущая сушеными травами, камфорой и чем-то приторно-сладким, дурманящим.

Не знаю, сколько прошло времени. Может минута, может час, может вечность.

— Бу тун… — прошелестел над ухом певучий, почти невесомый голос. — Бу тун…

Я снова с трудом разлепил веки. Реальность вокруг была желтой, мутной, затянутой слоем призрачной марли.

И снова тот самый потолок. Темные, закопченные балки, с которых гроздьями свисают пучки кореньев и сморщенные тушки, подозрительно напоминающие змей.

Надо мной… девушка. Совсем молоденькая китаянка в черном платье, разрисованном красными маками. Эти маки упорно лезли мне прямо в рожу.

Я попытался сфокусировать взгляд, рассмотреть незнакомку.

Тонкие, как ниточки, брови. Глаза… Красивые. Очень. Чёрные, бездонные. Губы… Тоже красивые. Полные, мягкие. Приятно, наверное, целоваться.

Над головой незнакомки почему-то сиял нимб. Или так падает свет из узкого окна?

В голове медленно, лениво прополза дурацкая мысль: «Ангел?».

Мне вдруг стало смешно. По-моему, я даже издал какой-то звук, похожий на хихиканье.

Китайский ангел, мать вашу…

Других, что ли, в штате небесной канцелярии не нашлось? Или у них по территориальному признаку распределяют? Погиб в Маньчжурии — получай серафима с раскосыми глазами и запахом камфоры.

— Хэ яо… — прошептала двушка, а потом осторожно влила мне в рот какую-то горькую дрянь.

Я попытался дернуться. Хотел выплюнуть пойло. Это был протест. Не собираюсь хлебать подозрительную хрень. Даже из рук китайского ангела. К тому же вкус у этой хрени — отвратительный.

Но тело было чужим. Ватным. Его словно прибили к жесткой кушетке невидимыми гвоздями, как коллекционную бабочку.

— Где… наши? — хрип вырвался из груди вместе с резкой, ослепляющей вспышкой боли.

— Тихо, господин, — Слева раздался мужской голос, пониже и погуще. — Лежи. Доктор Петрович тебя зашивал, как рваный парус. Старый Шэнь теперь выхаживает.

— Ой, да идите вы все на хрен… — отчётливо произнес я.

Потом плюнул на свои дебильные видения, закрыл глаза и провалился в спасительное «ничто».

Сколько еще прошло времени — понятия не имею. В состоянии беспамятства вообще теряешь ориентиры. Реальность начала возвращаться рывками.

Резкий вздох. Вспышка боли в левом боку. И голос «ангела», который продолжал что-то напевать на своем языке. Эта мелодия убаюкивала меня. Как хорошее, дорогое снотворное.

Боль в груди начала тупеть, превратилась из острого ножа в тяжелый, холодный серый камень.

— Слышь, серафим… — прошептал я, чувствуя, как сознание снова уплывает. — Сообщи там своим… в главном офисе… Пусть Очкарика пока в ад не принимают. Я его… лично… упакую и доставлю. Сечёшь?

Сознание мигнуло и погасло. Меня опять вырубило на непонятное количество времени.

Третий раз приходил в себя уже медленно. Это было похоже на попытку вылезти из чана с мазутом — тяжело, липко, противно. Боль в груди никуда не делась, она просто затаилась, пульсируя в ритме сердца.

Я слышал голоса. Тимофей говорил с двумя мужчинами. Очень тихо, по-заговорщицки. Ему отвечали.

Один голос — чистый, русский, принадлежал Сергею Петровичу. Тому интеллигентному доктору, который оказался в должниках у Горелова. Второй — имел характерный, рубленый акцент, который не спутаешь ни с чем. Китаец.

Меня аккуратно ворочали. Тело отзывалось на каждое движение тупой болью. Чем-то мазали — вонючим, холодным. Бинтовали сноровисто и туго. Поили. Иногда это была простая вода, иногда — наваристый бульон. Но чаще — невыносимо горькие травяные отвары. Я глотал их через силу только потому, что не имел возможности оттолкнуть чашку.

Картинки перед глазами менялись, как в калейдоскопе. Мое настоящее прошлое, детство и юность Арсеньева, заснеженный Харбин, кровь на полу типографии… Всё смешалось.

Иногда я снова слышал девичий голос. Голос ангела. Она напевала свои странные песни и о чем-то говорила со мной. Тоже на китайском.

Ну, в принципе, все ок. Китайский ангел не может болтать, к примеру, на французском. Или… может? Ангел же.

В очередное пробуждение картинка наконец обрела четкость. В комнате было светло. Солнце пробивалось сквозь мутные квадратики оконного стекла, высвечивая пылинки, лениво танцующие в густом воздухе.

Я прислушался к ощущениям. Лежу не на койке, не на топчане. Под спиной — сухое, обволакивающее тепло.

Кан… Это слово вдруг всплыло в голове само собой. Тут же пришло понимание — «каном» называют широкую кирпичную лежанку, застеленную тонкими циновками. В Маньчжурии это одновременно и кровать, и печь. Подогрев идет прямо от дымохода.

Охренеть можно. Откуда вообще это знаю⁈ Может, слышал в беспамятстве? Князь вряд ли был знаком с подобной конструкцией. А уж я сам — подавно.

Медленно втянул носом воздух. Странный аромат. Смешались резкие ноты камфоры, горьковатый дух жженой полыни и сладковатый аромат сушеных кореньев.

— Жар спал, — раздался вдруг голос Сергея Петровича. — За три дня! Это чудо какое-то. Мастер Шэнь, вы просто волшебник. Удивительно, что после ранения и штопки на скорую руку, у князя не начался сепсис. Ваша мазь творит невозможное. Рана выглядит так, будто прошла неделя, не меньше. Она затягивается прямо на глазах!

— Благодарите Манью, друг мой, — ответил китаец. — Это всё её заслуга. И её снадобья. Три дня моя внучка не отходила от вашего князя.

Я медленно, стараясь не тревожить бок, скосил глаза в сторону.

Слева возвышалась «стена тысячи ящичков» — огромный аптечный шкаф байцзыгуй. Темное дерево, засаленные медные ручки и бесконечные колонны иероглифов.

В следующую секунду до меня дошло. Я только что мысленно дал определение еще одному явлению китайской жизни. Нет, сто процентов это не чудеса и не волшебство. Наверное, пока валялся без чувств, в моём присутствии кто-то говорил все эти дурацкие слова.

Осторожно повернул голову в другую сторону. Возле низкого столика, стоявшего прямо на кане, сидели двое.

Первый — китаец. Похоже, тот самый Мастер Шэнь. Он выглядел как ожившая мумия. Глубокие морщины, редкая седая бородка. Шэнь методично стучал пестиком в каменной ступке, растирая какой-то порошок. Рядом, поджав ноги по-турецки, устроился доктор.

— У вас талантливая внучка, мастер, — продолжил Сергей Петрович. — Почему вы упрямитесь? Позвольте обучить её европейской хирургии. Она ассистировала великолепно — ни разу не вздрогнула. У девочки рука хирурга и железные нервы.

— Не женское это дело, — отрезал китаец, ритмичный стук пестика на мгновение оборвался. — Одно то, что я позволил ей ухаживать за чужим мужчиной, — уже пятно на нашей семье. По конфуцианским канонам женщина не должна касаться постороннего, даже чтобы спасти ему жизнь. Тем более — «фан-гуя», иностранца.

Шэнь тяжело посмотрел на доктора.

— Я стар, доктор Петрович. Традиции — это единственная опора, которая защищает мой дом от хаоса. В Харбине Манью считают порядочной девушкой. Но если поползут слухи, что она провела три ночи у постели русского офицера, а потом и вовсе начала резать людей, как мясник… Ни одна достойная семья не возьмет её в жены. Тень позора ляжет на голову Манью навсегда. Никакие ваши знания не отмоют это пятно. Хирургия — ремесло для цирюльников и коновалов. Моя внучка должна быть матерью семейства.

— Вы слишком старомодны, мастер Шэнь. Мир вокруг нас горит, империи рушатся, старые правила рассыпаются в прах.

— Мир может гореть и рушиться сколько угодно, — философски заметил китаец, возвращаясь к своей ступке. — Но пока человек соблюдает традиции и чтит предков, он остается человеком. Как только отворачивается от канонов — превращается в дикую собаку.

Китаец поднял на доктора тяжелый взгляд.

— Думаю, через пару дней вы заберете своего друга. Здесь ему оставаться нельзя. Моя лавка — не крепость. Опасно для всех. Для него, для меня, для Манью. Не разглашайте тайну нашей дружбы, доктор.

Рука китайца снова не мгновение зависла.

— Проснулся, — констатировал он, даже не глянув в мою сторону.

Доктор тут же повернулся. Его лицо, осунувшееся и бледное, с пожелтевшим синяком, выражало смесь крайнего облегчения и профессионального азарта.

— Ну наконец-то! Радость какая! Павел Александрович, не делайте резких движений.

Сергей Петрович, прямо на коленях, подполз ко мне.

Я попытался что-то сказать, но горло словно засыпали сухим песком. Вышел только невнятный хрип.

Доктор осторожно прикоснулся к моему боку, проверяя повязки.

— Вам невероятно повезло, князь. Пуля из этого «дамского» деринджера… мягкий свинец, калибр сорок первый. Страшная штука на самом деле. Она ударилась в одиннадцатое ребро, раздробила его и ушла вниз, в брюшную полость. Если бы двигалась по прямой — вы бы не дожили даже до этой аптеки. Но ребро самортизировало удар. Тем не менее, повреждения были критические. Гематома в брыжейке, задето две петли кишечника. Я шил вас три часа.

Сергей Петрович оглянулся, посмотрел на мастера Шэня, который продолжал методично долбить по своей ступке.

— Если бы не снадобья… Я хирург, верю в скальпель и антисептику, но то, чем они промывали рану — серебряная вода, настои каких-то грибков и полыни… Это за гранью моего понимания. У вас не просто нет сепсиса — края раны начали стягиваться на вторые сутки. Это буквально воскрешение. Лихорадка была очень сильной. Мы боялись — мозг не выдержит. Но вот он вы! Лежите и смотрите на меня ясным взглядом!

Откуда-то снизу донесся звон колокольчика, затем — тяжелые, уверенные шаги и знакомый бас.

— Мастер Шэнь! Эй мастер! — громкий голос Тимофея приближался, — Вы где? Принес всё по списку, что отметили. Свежие бинты, бульон из молодой телятины… Всё чин по чину, высшего качества.

— Иди сюда, воин, — ответил китаец, отставляя ступку. — Шумишь, как лавина в горах.

Бумажная дверь мягко поехала в пазах, в комнату протиснулся вахмистр. Вид у него был такой, будто он прорывался из окружения и три ночи не выпускал из рук шашку. Щеки ввалились, глаза красные, как у кролика-альбиноса.

Тимоха увидел, что я смотрю на него и замер на пороге. Его руки, сжимавшие бумажный пакет, мелко задрожали.

— Ваше сиятельство! Слава тебе, Господи! Услышал-таки мои молитвы! Простите, Пал Саныч… — Тимоха покачал головой. — Не уберег.

— Перестань… — выдавил я, — Пить дай. И не скули.

Тимофей подскочил к кану. Поставил пакет, засуетился.

На небольшом плетеном столике нашелся кувшин с водой. Вахмистр осторожно приподнял мою голову, начал тихонько вливать влагу.

Холодная вода оказалась неимоверно вкусной.

Я сделал несколько глотков и снова откинулся на подушку. Мысли в голове всё еще плавали.

— Рассказывай, — приказал Тимофею, когда дыхание немного выровнялось. — Что в эшелоне? Как обстановка в городе?

Казак пристроился с краешку. Чтоб не мешать. Доктор и китаец просто сидели молча.

— В эшелоне, ваше сиятельство, режим особой важности, — тихо начал Тимофей. — Только наш ближний круг знает правду. Петр Селиванов, Василий Прокин, генерал Корф. Ну и те, кто были с нами ночью. Для остальных вы заняты важными делами. Я рассудил, ни к чему слухи о вашем ранении. А так — дисциплина железная.

Я слабо кивнул. Молодцы. Информационный вакуум в такой ситуации — верное решение.

— А в городе что слышно?

— А город, Павел Александрович, гудит как потревоженный улей. Вспышки эти ваши, гранаты светошумовые… Знаете, что сейчас в чайных на Пристани шепчут?

Вахмистр наклонился ближе.

— Когда наш грузинский князь устроил представление за дверями, бандиты решили, их дело совсем плохо. Мы ушли, они, как крысы, в разные стороны побежали. И слух понесли. Мол появился новый господин. Князь. Мощный, дерзкий, с целой армией за спиной. Китайские военные теперь в полной уверенности, что вы — тайный эмиссар японской разведки, присланный навести порядок среди русских. Дескать, у вас с Квантунской армией договор железный. А японцы… — Тимофей коротко хохотнул. — Японцы уверены ровно в обратном! Они думают, что вы — личный протеже маршала Чжан Цзолиня, присланный из Мукдена, чтобы подмять под себя русские активы и вышвырнуть разбойничьи рожи бывших русских офицеров. В общем, народец уверенно бает — князь Арсеньев серьёзный человек. С ним лучше не связываться. Больно велика сила за его спиной.

Я закрыл глаза, переваривая эту феерическую кашу. Вышло даже лучше чем рассчитывал. Неожиданно.

— Пока все, кто в этом городе власть имеют, не хотят вредить вам, — продолжал Тимофей. — Присматриваются. Ждут. Так рассудили — ежли вы явились к Горелову, но в живых оставили, значит опасаться вам нечего. Вот теперь все и затаились. Смотрят, что дальше будет. Боятся выбрать не ту сторону.

— А сам Горелов?

— Жив, — поморщился Тимофей. — Людишки-то его разбежались. И не только те, что были в типографии. Убей вы эту лярву, он бы героем помер. А так… Мордой в грязи повозили. Вчера пятеро к нам явились из его кодлы. Хотят князю Арсеньеву служить. Я им ответа не дал. Сказал, как его сиятельство освободиться, свое слово скажет.

Я почувствовал, как по телу разливается странное, почти физическое удовлетворение. Вылазка в типографию дала самое дорогое — время. Пока китайцы и японцы будут гадать, на кого князь Арсеньев работает или кто работает на него, успею пустить корни и обзавестись реальными связями.

— Молодец, Тимоха… — прошептал я, — И Михаил… молодец.

— Все благодаря вам, Пал Саныч. Вы главное отдыхайте. Шэнь говорит — еще пара дней, и можно будет аккуратно перевозить вас.

Доктор Сергей Петрович снова подполз ко мне, ненавязчиво оттеснил Тимофея.

— Вахмистр, хватит уже утомлять князя. Ему нужен отдых.

Я закрыл глаза. Мир снова начал тускнеть, превращаясь в мягкое серое марево. Но теперь мне снился Харбин — не тот грязный и холодный, что за окном, а мой собственный. Город, в котором я создам свою империю.