Мемуары

Глава V Англия. — Первая любовь. — Встреча с первой женой

Мне был двадцать один год, когда я впервые побывал в Англии и гостил у короля Эдуарда и королевы Александры.

Это было лето 1909 года, расцвет эдвардианской эпохи, эпохи легкости и беспечности, безмятежного изобилия в процветающей стране с прочно укоренившейся монархией. Эпоха роскошных развлечений в великолепных лондонских домах, которые сегодня остались только в воспоминаниях… Девоншир-Хаус, Лэнсдаун-Хаус, Гросвенор-Хаус… Ночи роскошных обедов и балов. Эпоха прекрасных женщин и великолепных мужчин.

Ни одна женщина не может быть более роскошной, чем англичанка, если она красива, и двор Эдуарда VII блистал красавицами: сестры Корнуоллис-Уэст, герцогиня Вестминстерская, принцесса Дейзи Плесс, герцогиня Портлендская, леди де Грей, герцогиня Сазерленд и миссис Кеппел. Королева Александра затмевала их всех, очаровательная даже в старости, со своими пышными светлыми волосами, веселыми глубокими глазами и стройной фигурой.

Жизнь в Букингемском дворце была смесью великолепия русского двора и непринужденности Афин. Король Эдуард приглашал меня и моего племянника (ныне короля Греции Георга), который гостил там одновременно со мной, повсюду с собой, и, если он не мог идти в ногу с нашей юношеской энергией, то поручал сэру Гарри Стонору[107] сопровождать нас. Я полагаю, бедняге пришлось пройти лечение после того, как мы уехали, потому что он буквально не спал в течение трех недель; каждый вечер были театры, балы и ужины, на которых мы настаивали.

Король Эдуард занимал видное место в моих детских привязанностях еще с тех далеких лет в Дании. Вновь увидев его среди его народа, я так хорошо понял, почему он был любим всеми, ибо он обладал тем необыкновенным личным обаянием, которое дано немногим мужчинам. Историки будущего отдадут должное его политическим качествам, его безошибочному дипломатическому чутью[108], его блестящему пониманию иностранных дел, но только те, кто знал его близко, могли оценить его доброту и чуткость, такт, благодаря которому он получил прозвище Миротворца, не только как правитель, но и как глава собственной семьи. Он всегда успокаивал бурные течения, его дипломатия основывалась не только на дальновидном уме, но и на настоящей доброте сердца. Даже его недостатки вызывали симпатию, они только делали его более человечным, более терпимым к другим людям.

Иногда он поддавался необоснованным порывам гнева. Однажды, я помню, во время обеда, за которым должен был последовать бал, он рассыпал немного шпината на безукоризненно-белом просторе своей манишки. Тотчас он вспылил, и, запустив руки в блюдо со шпинатом, размазал его по всему себе. Потом, видя, как на лицах гостей отпечаталось выражение вежливого испуга, он заразительно расхохотался:

— Ну что же, мне все равно пришлось бы переодеться, не так ли? Так что я могу позволить себе этот беспорядок!

Королева Александра обладала несомненным талантом собирать всевозможные безделушки и копить их еще долго после того, как все забывали об их происхождении. Книги, фотографии, фарфор, письма, старые программы, обрывки лент и шнурков, были свалены в кучи без разбора везде и всюду, потому что она никогда ничего не выбрасывала. Прекрасные миниатюры и георгианские табакерки занимали столики, были там фарфоровые свинки и брелоки из ирландского болотного дерева; она хранила мушку, подаренную ей в Шотландии, так же бережно, как брошь одного из индийских махараджей. Ряды фотографий полностью покрывали верхнюю часть рояля, начиная с самого конца и вплоть до пюпитра, так что использовать его по назначению было невозможно. Однажды вечером она попросила меня сыграть с ней и, казалось, почувствовала облегчение, когда я отказался, и сказала:

— Нам понадобился бы целый час, чтобы расставить все по местам.

Она умудрялась даже в путешествия брать с собой большую часть этих своих сокровищ. Королевская яхта «Виктория и Альберт» была полна ими, я помню, как однажды, когда мы попали в шторм у берегов Норвегии, она провела почти всю ночь, подбирая и раскладывая безделушки на своих столах. Не успевала она привести все в порядок с одной стороны, как яхта кренилась в противоположную сторону — и ей приходилось начинать все сначала.

Маркиз де Совераль[109], бывший португальский посланник в Великобритании и близкий друг короля Эдуарда, был на борту яхты во время этого круиза, и за ужином в тот ненастный вечер между нами сидела королева Александра. Внезапно яхта сильно наклонилась на правый борт, и она, и маркиз, и хрустальное ведерко со льдом оказались в углу.

Хотя на официальных мероприятиях никто не мог выглядеть более достойно, чем королева Александра, она была очень веселой.

Однажды, когда я гостил в Букингемском дворце, она позвала меня к себе в комнату. На кровати была разложена разнообразная коллекция мантий, платьев и шляпок всех мастей, принадлежавших королеве Виктории. Королева Александра рассматривала их, в ее глазах плясало веселье.

— Теперь, Христо, — сказала она, когда я вошел. — Ты должен надеть это платье, спуститься в комнату тети Минни и рассмешить ее.

Тетя Минни (вдовствующая императрица России)[110], гостившая в Букингемском дворце, лежала в постели с приступом люмбаго[111].

Мы выбрали платье, которое королева Виктория надевала в дни своей юности, на открытие Большой выставки в Париже во времена Наполеона III, творение из клетчатой тафты. Я втиснулся в него, надел на голову шляпку с перьями и дополнил костюм кружевным зонтиком. Одетого таким образом, королева провела меня по бесконечным коридорам мимо возмущенных слуг, пока мы не достигли комнаты императрицы, где меня торжественно объявили: «Ее Величество Королева Виктория».

К сожалению, больная так смеялась, что у нее случился рецидив!

Боюсь, что никто из нас, представителей молодого поколения, не выказал достаточного сочувствия к бедной императрице, которая действительно мучилась от болезни.

Однажды, когда она гостила в Сандрингем-Хаусе[112], она так заболела, что неделями не могла ходить, и ее возили по саду в кресле.

Однажды утром я встретил ее, когда ее медленно катили по направлению к Йорк-хаусу[113], и предложил прокатить ее. Сестра милосердия, которая сопровождала императрицу, ничего не подозревая, согласилась.

Вскоре мы оказались на вершине крутого склона, и я с сожалением должен отметить, что искушение оказалось для меня слишком большим. Одним точным толчком я отправил кресло вниз с головокружительной скоростью. Отчаянные вопли императрицы сотрясали воздух, когда она мчалась вниз, а затем на полпути ее подбросило в воздух, после чего она снова понеслась вниз. То ли страх, то ли резкие движения, которые она делала, чтобы освободиться, вылечили ее.

Когда я гостил в Сандрингеме через несколько месяцев после смерти короля Эдуарда[114], со мной произошел странный случай. Я приехал в Лондон на похороны, которые были одной из самых впечатляющих церемоний[115], когда-либо виденных мной. Восемь правящих Государей[116] следовали за гробом. Процессию длиной в несколько миль возглавлял кайзер, а за ним ехали короли во главе с моим отцом, который правил дольше всех.

Помимо грустной торжественности этого события, поскольку отец был очень привязан к покойному королю, путешествие от Вестминстерского аббатства до железнодорожной станции, где скорбящие сели на поезд в Виндзор, было для него мучительным. Лошадь, назначенная ему для езды в процессии, была либо слишком свежа, либо у нее случились судороги, так как всю дорогу она вертелась и вставала на задние ноги. Кортеж следовал по улицам полтора часа, и к тому времени мой отец, хотя и был отличным наездником, почувствовал себя дурно, и у него закружилась голова. Лошадь турецкого представителя также начала топтаться на месте вскоре после начала процессии, но этот несколько робкий всадник тотчас же спешился и остаток пути прошел пешком.

После похорон я пробыл несколько недель в Лондоне, а затем отправился в Сандрингем к королеве Александре. Я приехал жарким июльским днем и, чувствуя усталость, поднялся наверх, чтобы отдохнуть после чая.

Моя спальня находилась в одном из современных крыльев под башней с часами, это была светлая комната с кремовыми стенами и ярко-голубыми и белыми шторами. В нише, образованной часами, стоял туалетный столик с квадратным зеркалом. Моя кровать стояла вдоль противоположной стены. На первый взгляд, казалось бы, невозможно представить что-либо сверхъестественное в такой веселой обстановке. Я надел халат, лег на кровать с книгой и читал, пока не заснул.

Я проснулся снова только когда пришел мой слуга, чтобы разложить одежду, которую я должен был надеть к обеду, я поговорил с ним несколько минут, затем взял книгу и снова начал читать.

Вдруг чувство, будто за мной наблюдают, заставило меня обернуться. В зеркале туалетного столика отражалась голова женщины. Она стояла так неподвижно, что я мог рассмотреть каждую деталь ее внешности. Я увидел, что она молода и очень красива, что у нее вьющиеся каштановые волосы и мягкий подбородок с ямочками, и что верхняя часть ее лица закрыта маленькой черной маской. Сквозь маску ее глаза смотрели прямо на меня с глубокой грустью. Она казалась такой настоящей, таким же существом из плоти и крови, как и я, что первой моей мыслью было, что она как-то вошла в комнату и что я смотрю на ее отражение в зеркале.

Я обернулся, чтобы успокоиться, но там не было никого, кроме моего лакея, который суетился, раскладывая полотенца и халат возле ванной, и, к моему изумлению, он подошел прямо к зеркалу, чтобы взять что-то с туалетного столика, прошел в нескольких дюймах от этой безмолвной фигуры, ничем не показывая, что видел ее.

Это было похоже на какой-то кошмар; приятный интерьер, еще полный июльского солнца, домашние, будничные звуки льющейся воды, выдвигающихся и закрывающихся ящиков, лакей с его равнодушным румяным лицом, и это странное присутствие, эти навязчивые глаза, устремленные на меня, полные какого-то непостижимого горя.

Я буквально прирос к кровати. Я снова и снова пытался крикнуть, но мое горло словно парализовало. Слуга не обращал внимания, только продолжал свое дело, секунды казались часами.

Затем, так же внезапно, как и появилась, женщина исчезла, и чары рассеялись. Я возмущенно повернулся к своему лакею:

— Разве ты не слышал, что я с тобой разговариваю? Почему ты мне не ответил?

Он огляделся в полном изумлении.

— Ваше королевское высочество, я не слышал, что вы говорите.

— Ты ничего не слышал? — спросил я, стараясь говорить небрежно, хотя сердце неприятно колотилось.

— Нет, ваше королевское высочество.

Я оделся к ужину и спустился вниз, где присоединился к своей сестре Марии и принцессе Виктории[117]. Пока мы ждали остальных, я рассказал им о своем опыте. Они совершенно не впечатлились. Мари по-сестрински рассмеялась надо мной, а принцесса Виктория твердо заявила, что я переутомился и должен принять тонизирующее средство. На этом история была забыта.

В ту ночь я крепко спал, а при свете утра начал убеждать себя, что все это, должно быть, было сном.

После обеда королева Александра предложила нам поехать в Хоутон, прекрасное поместье лорда Чамли[118], она хотела, чтобы мы его увидели. Когда мы вышли, то обнаружили, что Чамли отсутствовали, но дворецкий предложил проводить нас.

Я был в маленькой часовне, поглощенный изысканной резьбой, когда моя сестра и принцесса Виктория прибежали из картинной галереи. Бледные от волнения, они схватили меня и потащили в галерею, где остановились перед картиной:

— Смотри! Ты ее узнаешь?

Я стоял и смотрел на портрет женщины, которую видел накануне в своей комнате в Сандрингеме. На ней было то же самое платье, в котором она явилась мне. В одной руке она держала маленькую маску, в которой я ее видел, так что на этот раз очаровательное лицо было полностью открыто. Художник уловил что-то от грустной мольбы в глазах. Принцесса Виктория обратилась к экономке, сопровождавшей нас по галерее:

— Вы знаете, кто это? — спросила она.

Женщина замялась:

— Знаю. Но мы никогда не говорим о ней здесь.

После небольшого колебания она сказала нам, что дама была семейным призраком и что ее портрет всегда висел в одной из больших комнат для гостей, которая была настолько населена привидениями, что никто не мог там спать. Когда отец нынешнего маркиза умер, портрет убрали в картинную галерею. После этого ее посещения прекратились…

— Никто не видел ее около семидесяти лет, — заключила экономка.

Так вот откуда взялся мой призрак! Но все же я не мог понять, почему она покинула свое пристанище, чтобы явиться ко мне, который даже никогда не слышал о ней, в Сандрингеме, на расстоянии нескольких миль.

Несколько недель спустя я получил объяснение от фрейлины моей матери, которая была достаточно заинтересована, чтобы навести справки. Она узнала, что дама была при жизни женой предка Чамли, который очень плохо с ней обращался. Не имея в те дни никакой правовой защиты, она могла надеяться только на ходатайство перед королем и в течение долгого времени тщетно пыталась сбежать из дома и отправиться в Лондон. Но муж позаботился о том, чтобы у нее не было шансов на освобождение, и до последних лет жизни буквально держал ее под замком. В конце концов она умерла от разбитого сердца, ее единственная цель так и не была достигнута.

С тех пор, как гласит история, она время от времени появляется рядом с кем-либо, кто связан с королем, умоляя грустными глазами, чтобы за нее заступились.

Англия стала местом действия моего первого романа, который, увы, имел трагический финал. По крайней мере, тогда я считал его трагическим, с точки зрения двадцатидвухлетнего юноши; и только оглядываясь на него сейчас, я могу оценить комизм ситуации.

В английской королевской семье была незамужняя принцесса, о которой говорили, пользуясь популярной эдвардианской фразой, как о «разочарованной в любви». Таким образом, она стала типичной тетушкой-девицей и со временем приобрела черты многих тетушек-девиц, будь то принцессы или простолюдинки. Она обожала молодежь, помолвки и свадьбы, всякие сплетни и больше всего — вмешиваться в чужие жизни.

Я совсем недолго пробыл в Англии, когда она решила, что мне нужно найти жену. Ее выбор пал на принцессу Аликс, дочь герцога Файфа[119]. Тонкими намеками она убедила меня, что помолвка между нами встретит всеобщее одобрение.

Я был безмерно польщен, так как восхищался принцессой Аликс[120] с тех пор, как приехал в Лондон, но я никогда не осмелился бы сделать ей предложение в столь раннем возрасте, тем более попросить об этом отца. Однако тетушка-девица, пребывавшая в своей стихии, пообещала «все устроить для нас».

Несколько дней спустя она триумфально явилась ко мне с приглашением погостить в августе в Мер-Лодж у герцога Файфа и его семьи. К сожалению, она не сказала мне, что это приглашение было неохотно вырвано у герцога после ее торжественного заверения, что я дал честное слово не делать предложение его дочери. Вместо этого она заставила меня поверить, что передо мной открыты все двери.

Итак, в блаженном неведении я отправился в Шотландию, а через несколько дней мы с принцессой Аликс тайно обручились.

Примерно через четыре дня нам пришло в голову, что было бы неплохо сказать об этом ее родителям. Подобное никогда не казалось мне чем-то запретным, ибо мой отец, несмотря на свою строгость к нам в детстве, с возрастом приучал нас к свободе действий. Но бедная маленькая принцесса Аликс, воспитанная в строжайших викторианских традициях, очень трепетала перед своими родителями, и ей потребовались все запасы мужества, чтобы пойти на подвиг. Дрожа, бледная как полотно, похожая на испуганного ребенка, вечером перед обедом она отправилась в кабинет герцога Файфа, чтобы сообщить ему о нашей помолвке.

Позже она пришла на обед с красными глазами и ответила на мою улыбку жестом отчаяния. Ее отец сидел, словно грозовая туча, во главе стола.

Когда мы вышли из столовой, меня вызвали в кабинет, и там завязалась одна из самых болезненных бесед в моей жизни. Мало того, что герцог развеял все иллюзии, которые я мог питать относительно возможности жениться на его дочери, он отказался выслушать мое объяснение случившегося и откровенно сказал мне, что, по его мнению, я вел себя как негодяй, нарушив данное обещание. Он так рассердился, что нельзя было заставить его понять, что я никогда не давал такого обещания и что в нелепом положении виноваты только романтические наклонности бедной старой принцессы.

Произошла длинная и мучительная сцена, которая, боюсь, коснулась не только нас двоих. В слезах были принцесса Аликс и герцогиня Файф, пожилая принцесса пролила реки слез и настолько отчаянно стремилась оправдаться, что была более чем бесполезна в качестве союзника. Королева Александра ходила от одного к другому, не в состоянии точно расслышать, что говорят, но стремясь нас всех успокоить.

Где-то после полуночи мы все легли спать, и на следующее утро я уехал очень рано, до того как остальные проснулись.

Я отправился прямо в Балморал[121] и около семи часов вошел в дом, который занимал лорд Ноллис[122]. Его дочь Лувима (она обязана своим необычным именем тому факту, что три принцессы, ЛУиза, ВИктория и Мод[123], были ее крестными) спустилась, чтобы встретить меня, с сочувствием выслушала мой горестный рассказ и подняла отца с постели, чтобы исправить ситуацию.

Лорд Ноллис отправился прямо в замок и рассказал обо всем королю Георгу, который тут же попросил меня прийти. Он и королева встретили меня с теплотой, которая в какой-то степени спасла оскорбленное достоинство юности.

Они расхохотались над моим описанием сцены, происшедшей в Мер-Лодж, хотя король настаивал на том, что так дело оставлять нельзя.

— Единственное, что можно сделать, — это написать письмо Мак-Даффу, извиниться и все исправить, — сказал он.

Итак, письмо было написано, и через несколько часов я получил на него очаровательный ответ и приглашение на обед в Мер-Лодж. Принцесса Аликс и я встретились за обеденным столом, я был смущен, она очень сдержанна, но мы не оставались наедине ни на мгновение.

Следующей зимой герцог Файф умер[124]. Я до сих пор жалею о том, что у меня не было возможности все объяснить ему и что до конца жизни он считал меня хамом!

Принцессу Аликс я не видел много лет, тем временем она вышла замуж за принца Артура Коннаутского[125]. К счастью, наши шрамы не были глубокими, потому что мы были больше влюблены в любовь, чем друг в друга. Во всяком случае, когда мы встретились на свадьбе принца Георга и моей племянницы Марины, мы оба рассмеялись при воспоминании о нашем злополучном романе.

Мне довелось быть в Лондоне в год коронации Георга V и принять участие в Большом турнире в Эрлс-Корте[126], одном из самых грандиозных провалов, когда-либо организованных во имя благотворительности.

Идея изображения турнира времен крестовых походов была очаровательна с художественной точки зрения, но все это было так плохо организовано от начала до конца, что только тот факт, что организатором была леди Рэндольф Черчилль, спас турнир от полной катастрофы. Леди Рэндольф, урожденная Дженни Джером[127], была первой из американских наследниц, покоривших английское общество, она была одним из божеств довоенного Лондона, и те, кто ее не любил, боялись ее.

Каждая деталь продумывалась. На это уходили недели. За репетициями наблюдали известные писатели и историки; костюмы придумывали королевские академики. Самые красивые женщины Лондона принимали участие в различных сценах. Мэри Керзон (теперь леди Хоу)[128] была королевой красоты и появлялась, сидя на настоящих носилках в сопровождении группы красивых фрейлин во главе с леди Дианой Мэннерс[129]. Принцесса Дейзи Плесс[130] была иностранной королевой и участвовала в соревнованиях на лошадях, столь же аутентичных. Сотни рыцарей, оруженосцев, пажей и латников; целый отряд гвардейцев был призван на службу в качестве крестоносцев. Костюмы из кольчуги заимствовались из музеев и частных коллекций по всей стране; состязание было настолько реалистичным, что один из английских пэров, выпавший из седла, повалился на спину и чуть не задохнулся под тяжестью своих доспехов.

Он был похож на перевернутую черепаху, пока не приехали медики и не забрали его с поля. Князь Юсупов[131] и герцог Мекленбург-Стрелицкий[132] были в образах принцев, одетые в роскошные костюмы; мой племянник, нынешний король Греции[133], и я появились как византийские рыцари, в плащах из красной и белой парчи, расшитых золотом, которые стоили небольшое состояние. Мой плащ со временем превратился в набор чехлов для подушек. Король Георг подарил свой плащ Королевскому театру Афин. В этом ослепительном наряде мне пришлось ехать по лондонским улицам средь бела дня, медленно пробираясь сквозь поток машин, к явному удовольствию прохожих, которые радостно приветствовали меня как «сира Галахада»[134] и придумывали другие, не менее меткие остроты в мой адрес.

Я люблю лондонскую толпу; она обладает ярким характером, здравомыслием и особым юмором, который вы больше нигде не встретите. Нигде больше вы не найдете такого дружелюбного юмора.

Я убедился в этом, когда был в Лондоне на свадьбе принца Георга и моей племянницы Марины[135], когда я ехал из Букингемского дворца в Сент-Джеймсский, чтобы увидеть подарки.

Моя жена устала и не могла сопровождать меня, поэтому я в одиночестве сел во внушительный королевский автомобиль. Так я следовал дюйм за дюймом в длинной веренице машин, заполненных гостями, вдоль улицы. Толпы выстроились вдоль маршрута, комментируя каждую машину и ее пассажиров с постыдной откровенностью, и мое уединение стало предметом всеобщего расследования.

Я уже привык слышать: «Вот один, совсем один. Какой шик!», когда остроумие в первом ряду зрителей сменило его словами: «Вот и сам Чарли Чаплин». Я высунул из окна голову в очках в роговой оправе… «Вовсе нет, — сказал я, — на этот раз вы совершенно не правы. На самом деле это Гарольд Ллойд»[136]. Толпа взорвалась смехом!

Но вернемся к Турниру в Эрлс-Корт. Это была живая иллюстрация лозунга: «Реклама окупается». Все были так сосредоточены на художественной стороне постановки, что совершенно упустили из виду тот факт, что зрители так же необходимы, как и артисты. Такие мирские детали, как продажа билетов и уведомление прессы, были оставлены на волю случая.

В результате, кроме самих актеров, собралось около дюжины зрителей, выглядевших на просторах Эрлс-Корта как горсть горошин в огромной миске.

Рыцари в доспехах ринулись друг на друга, соперничающие королевы красоты сияли в великолепии, крестоносцы набрасывались друг на друга с добросовестной тщательностью… на фоне пустых мест.

Трагический аспект не проявлялся до дня подсчета прибыли, когда обнаружилось, что стоимость постановки составляет тысячи фунтов, против которых было выставлено около двенадцати гиней от продажи билетов. Кто же восполнит дефицит? Благотворительная организация, от имени которой устраивался Турнир, очевидно, не могла этого сделать, не мог и комитет.

Дело зашло в тупик, когда американка, находившаяся тогда в Лондоне, узнав о катастрофе, великодушно пришла на помощь и дала леди Рэндольф Черчилль чек на всю сумму. Ее звали миссис Лидс[137].

Тогда я впервые услышал имя женщины, которая впоследствии стала моей женой.