Мемуары

Глава X Кентская помолвка и свадьба. — Тени грядущих событий

Время ссылки не прошло даром для моего брата Николая. Оно помогло ему развить скрытый талант к рисованию, который с тех пор стал для него источником счастья.

Когда он был ребенком, ничто его так не радовало, как рисование, но всегда находилось так много дел, которые нужно было выполнить, так много важных вещей, которые отнимали его время, что у него оставалось все меньше и меньше свободного времени для хобби. Но с полной переменой обстоятельств он всерьез занялся живописью, и стал воспринимать ее уже не как приятное времяпрепровождение, а как заработок на жизнь. Вскоре он провел свою первую выставку под именем Николя Лепранса. Критики понятия не имели, кто он, так как его агент поклялся хранить тайну, но все они оценили его как нового многообещающего художника. После этого стали поступать заказы и, по крайней мере, от некоторых из них, наиболее настойчивых, пришлось избавиться.

Трое его дочерей, Ольга, Елизавета и Марина, росли в неформальной обстановке студии. Никакой строгий этикет не угнетал их юношеский дух, их дисциплина была самой мягкой, и в промежутках между уроками они могли много забавляться.

Марина[210] росла умным и артистичным ребенком, как и ее отец. Она часто забегала в его студию, куда остальные домочадцы никогда не осмеливались проникнуть, и размазывала его краски по пальцам, пытаясь подражать ему. Она уговорила его давать ей уроки рисования и добилась таких успехов, что он организовал для нее серьезные занятия. Когда она подросла, они проводили много счастливых часов, рисуя вместе.

Прошли года. Ольга[211], старшая сестра, обручилась с кронпринцем Фредериком Датским[212], а потом внезапно возникло недоразумение, и помолвка была расторгнута. В семье воцарилось оцепенение. Все обсуждали сложившуюся ситуацию в гостиной после завтрака.

Одиннадцатилетняя Марина сидела у окна и по обыкновению рисовала. Она была так тиха, что старшие забыли о ее присутствии, когда вдруг раздался ее голос:

— На кой черт Ольге идти за него замуж, если она его не любит? Я бы не вышла…

Ее мать улыбнулась:

— Устами младенца…

Так что Ольге позволили следовать велению своего сердца, а не венценосному долгу. Принц Фредерик вернулся в Данию и много лет спустя женился на очаровательной шведской принцессе Ингрид[213].

Ольга познакомилась с принцем Павлом Югославским, и это была любовь с первого взгляда. Их брак был идеально счастливым. Павел, блестяще умный, чуткий, артистичный, идеалист, как раз был подходящим мужем для Ольги, веселой, философски мыслящей и в высшей степени практичной.

Елизавета, вторая сестра, гостила у них в маленьком шале близ озера Бохинь[214] в Юлийских Альпах и там встретила графа Тёрринга, красивого молодого баварца. Через несколько месяцев они поженились.

Марина осталась с отцом и матерью и выросла такой милой, что, как с горечью заметил Николай после одной из их редких ссор: «Ей все сходит с рук».

Она была самой необыкновенной из принцесс. Она серьезно изучала искусство в Париже, где они жили большую часть времени, ходила без сопровождения и ездила на метро или на автобусах, как и тысячи обычных девушек. В те дни у них было очень мало денег, поэтому она научилась вещам, которые обычно не входят в образование принцессы: быть полезной в управлении домом, расставлять цветы не хуже любого флориста и носить платье от никому не известной портнихи так, будто это был наряд от одного из великих кутюрье. Она развила независимость, получила много знаний о жизни и прекрасное понимание человеческой природы.

Те, кто плохо ее знал, иногда недооценивали ее, потому что сама ее застенчивость и чувствительность создавали ложное впечатление высокомерия. Под этим скрывались редко встречающиеся доброта и сочувствие, неизменное чувство юмора к собственным бедам и безграничное сострадание к чужим.

В один из своих визитов в Англию она познакомилась с принцем Георгом, и с самого начала их влекло друг к другу. Я предполагаю, что сам факт ее непохожести на других принцесс, которых он встречал, привлекал его. Вместо торжественного ритуала королевской помолвки, формального знакомства, процесса смотрин в присутствии родственников, ожидающих на заднем плане, готовых даровать свое благословение, они виделись так часто, как хотели. Они вместе катались на автомобиле, обедали в лондонских ресторанах, посещали вечеринки, танцевали в домах своих друзей, и никто даже не комментировал это.

Вскоре их семьи поняли, что они влюбились друг в друга, но оба с негодованием отрицали это, когда их расспрашивали.

Летом 1934 года я был в Риме, когда получил загадочное сообщение SOS от принца Павла Югославского: «Садись на ближайший поезд и приезжай на озера Бохинь, — писал он, — нам нужна твоя помощь в очень серьезном деле».

Встревоженный, я позвонил по телефону. К телефону подошла моя племянница Ольга.

— Марина у нас, — объяснила она по-гречески. — А Георг приезжает из Англии на следующей неделе. Помнишь, ты был у нас, когда Елизавета обручилась с Тото? Они оба так счастливы, что у меня есть идея, что ты принесешь удачу и Марине.

Так что я отправился в Бохинь, где царила атмосфера волнения. Марина и ее подруга мадам Ралли уже жили в шале, стены которого, казалось, могли расширяться, так как каждое лето в него набивалось множество гостей.

На следующее утро прибыли принц Георг и его шталмейстер майор Батлер, одолжив самолет принца Уэльского. Я впервые за несколько лет увидел Георга и был поражен сходством с его отцом в его возрасте. У него была такая же привычка прищуривать глаза, когда он улыбался, и манера смеяться была такая же, как у короля.

Погода была великолепная, и следующие несколько дней мы провели за охотой, рыбалкой, прогулками по лесу и поездками на обед или чай к моему брату Николаю и его жене, которые сняли виллу в двадцати пяти милях от нас. Атмосфера становилась все более и более наэлектризованной.

Однажды вечером перед сном мы все играли в нарды в гостиной. Друг за другом мы уходили спать, пока Георг и Марина не остались сидеть одни на противоположных концах дивана.

Я пробыл у себя в спальне около получаса, когда обнаружил, что оставил свой портсигар на столе для игры в нарды. Надев халат, я отправился на его поиски.

Дверь гостиной была открыта, Георг и Марина по-прежнему сидели на диване, хотя, как я с удовлетворением заметил, они были уже не на противоположных его концах. Я прокрался обратно в свою спальню без портсигара.

На следующий день объявили об их помолвке.

Мы с женой ездили в Лондон на их свадьбу и остановились в Букингемском дворце. Прошло девять лет с моего предыдущего визита. Повсюду во дворце я обнаруживал свидетельства изысканного вкуса королевы в оформлении. Все заветные безделушки дорогой королевы Александры исчезли, каждая комната была идеальной как по своей цветовой гамме, так и по обстановке, подобранной так, чтобы смотреться гармонично.

К великому раздражению горничной моей жены, которая была убеждена, что только она одна способна за нами присмотреть, мне был назначен камердинер, и беседы с ним показались мне очень интересными. Как и многие слуги в Букингемском дворце, он и его семья прожили в королевском доме на протяжении нескольких поколений, и он с гордостью сообщил мне, что его дед прислуживал еще принцу-консорту[215].

Мы были в прекрасных отношениях с самого первого вечера, когда я извинился за то, что ругался в его присутствии, и он повернулся, чтобы заверить меня, с огоньком в глазах: «Плохие слова, Ваше королевское высочество, случается, звучат даже в самой лучшей из порядочных семей…»

В день свадьбы он попросил разрешения рассказать мне историю, которая, по его мнению, могла бы меня развеселить, и после этого с до смешного торжественным лицом разгадал загадку собственного изобретения:

— Почему принцесса Марина сможет облегчить жизнь принцу Георгу?

После одной или двух попыток я сдался.

— Потому что двадцать семь лет она хранилась в Греции[216]. — торжествующе ответил он.

Позже в тот же день я рассказал эту историю королю и королеве, и они оба от души посмеялись над ней и рассказали ее гостям.

На следующее утро прибыл мой камердинер с довольно кислым выражением лица, я спросил его, в чем дело, и после секундного колебания он сказал:

— Ваше королевское высочество повторило мою историю о женихе и невесте.

— Конечно, — ответил я. — Почему бы нет? Мы все подумали, что это очень забавно.

— Я рад, что ваше королевское высочество сочли эту историю интересной, но, к сожалению, Его Величество повторил ее своему камердинеру, который сделал мне суровый выговор и сказал, что я не должен рассказывать сальности гостям.

Я видел много королевских свадеб, но ни одна из них не была такой красивой, за исключением свадеб Императорской России. Ведь в мире нет места лучше Вестминстерского аббатства. Величественное зрелище, кортеж двигался по улицам мимо толп ликующего народа, достоинство и красота службы навсегда останутся в моей памяти.

Все было идеально организовано и продумано до мельчайших деталей. Многие люди часами тревожно обсуждали вопрос о поездке в аббатство, шествии невесты, шествии жениха, шествии короля и королевы… Все было организовано с максимальной точностью.

Дорогая старая принцесса Виктория[217] возмущенно разворчалась, когда к величайшему своему неудовольствию обнаружила, что ей предстоит ехать с некоторыми гостями, которых она не одобряла. Все ждали начала процессии, пока она объясняла взволнованному кучеру, что не сядет в карету с «этими ужасными людьми».

К счастью, старый друг королевской семьи стоял рядом и немедленно пришел на помощь.

— Не можете сесть в карету, мадам? О да, вы можете, позвольте мне помочь вам. — И, прежде чем она успела произнести хоть слово, он ловко подтолкнул ее внутрь и закрыл дверцу под ее протесты.

Перед аббатством собралась огромная толпа людей, которые ждали там всю ночь. Их энтузиазм глубоко тронул меня. Думаю, что в наше время только в Англии можно увидеть такую любовь к монарху и его семье, чувство, которое превосходит даже преданность; полное согласие, которое заставляет даже самого бедного подданного чувствовать, что ему позволительно разделять радости и горести королевской семьи. Монархия никогда не исчезнет в Англии, какова бы ни была ее судьба в других странах. Она слишком глубоко укоренилась в сердцах людей.

Наблюдая за этой плотной толпой, я вспомнил слова, сказанные королем Георгом много лет назад: «Быть правителем британского народа — значит нести величайшую на свете ответственность. Они доверяют ему так беззаветно».

Насколько свято он хранил это доверие, знает весь мир. Не было ни минуты, когда бы он не думал бы об Англии.

Накануне свадьбы состоялся ужин в Букингемском дворце, после которого последовал прием.

Собрались все королевские дома Европы. Король и королева Дании[218], принц Вальдемар Датский, последний из живущих братьев королевы Александры и моего отца, который как самый старший член датской семьи поехал в аббатство с королем Георгом и королевой Марией; король и королева Норвегии[219], великий князь Кирилл и его жена[220], принцесса Нидерландов Юлиана[221], все британские родственники жениха, все греческие родственники невесты. Весь дипломатический корпус, все лондонское общество. Красивые наряды, блестящие мундиры, великолепные украшения женщин навевали воспоминания о довоенных днях, о великолепном королевском зрелище, которое сейчас существует только при английском дворе.

Марина, ослепительно-белая, в чудесной парюре из сапфиров и бриллиантов, подаренной ей королем, обходила всех вместе с королевой, принимая поздравления. Счастье добавило ей красоты. Встречая взгляд принца Георга, она лучезарно улыбалась.

Но королева Мэри затмевала всех остальных женщин. Увидеть ее в серебряном парчовом платье с широкой лентой Подвязки, великолепными бриллиантами, сверкающими в волосах, на шее и руках, означало понять истинное значение слова «царственная». Ни у одной женщины не было такого милосердия, такого совершенного спокойствия, такого достоинства. Никто не умел носить драгоценности так, как она. Я думаю, она могла бы покрыть себя ими с головы до ног и при этом никогда не выглядеть перегруженной, как другие женщины. Для нее они становятся лишь частью ее собственной личности. Между прочим, я знал несколько женщин с большим «вкусом в одежде», чем королева Мэри, но она достаточно мудра, чтобы знать свой собственный стиль и придерживаться его, вместо того чтобы следовать диктату моды.

Я встретил супругу принца Артура Коннаутского, принцессу Аликс[222], за ужином, а потом мы вместе сели на диван и вспоминали минувшие дни в Мер-Лодж. Мы впервые встретились после недолгой идиллии нашей помолвки, и оба дружно рассмеялись, вспоминая об этом.

Я только оставил ее, когда меня остановил принц Уэльский. Я несколько лет не видел Дэвида[223] и понял, что он очень изменился. Он выглядел, конечно, старше, но счастливее и увереннее в себе. Пока мы стояли и разговаривали, я видел, что он уделяет мне только часть своего внимания. Его глаза увлажнились, глядя на группу людей у входа. Внезапно он взял меня за руку в своей импульсивной манере:

— Христо, пойдем со мной. Я хочу познакомить тебя с миссис Симпсон…[224]

— Миссис Симпсон? Кто она такая? — спросил я.

— Американка, — улыбнулся он. — Она прекрасна.

Эти два слова сказали мне все. Он будто сказал: «Она единственная женщина в мире».

Через мгновение я пожимал руку даме, которой суждено было написать новую страницу в истории Англии. Какой она была? Я должен признать, что я не могу описать ее. На первый взгляд, она была всего лишь одной из тысяч хорошо одетых, ухоженных, жизнерадостных американок. Вы можете увидеть дам такого типа в любой день за обедом в отеле «Ритц» в Париже или в Беркли в Лондоне.

Я помню, что она была маленькая и худенькая, что она беспрестанно говорила и много смеялась, что у нее было скорее приятное лицо, нежели хорошенькое. Она не была красавицей в любом смысле этого слова. Но была ли ею Клеопатра? Была ли Елена Троянская? Мы можем положиться только на традицию, говоря о любой из них, и миссис Уоллис Симпсон вошла в историю как женщина, ради которой король Англии отрекся от престола[225], так что, вероятно, будущие поколения наделят ее красотой.

Но что я хорошо запомнил, так это то, что принц Уэльский почти не отходил от нее весь вечер, несмотря на то, что некоторые из самых красивых женщин Европы делали все возможное, чтобы привлечь его внимание. Казалось, он даже не замечал их. Он был влюблен, как мужчинам и женщинам дано любить только раз в жизни.

Оглядываясь на тот вечер, я могу хорошо понять все это. Вспоминая Дэвида таким, каким я знал его с детства, я могу с уверенностью сказать, что то, что произошло, было неизбежно. Он был одним из тех людей, благословленных или проклятых богами темпераментом, воображением и огромной предрасположенностью к счастью или страданию.

В детстве он всегда отличался от остальных членов семьи, держался отстраненно, был сверхчувствителен. Уже тогда у него была огромная сила воли, им можно было управлять с помощью любви, но никогда — с помощью страха. Его дед, король Эдуард VII, понимал его лучше, чем кто-либо другой. Между ними была взаимная симпатия, и они были во многом похожи.

Однажды, когда мы сидели за обедом в Букингемском дворце, Дэвид, которому тогда было около десяти лет, все пытался привлечь внимание своего дедушки, который что-то рассказывал. Когда он впервые прервал его, король нахмурился, во второй раз он строго велел ему молчать. Через несколько минут, завершив свой рассказ, он с улыбкой обратился к нему:

— Ну, мой мальчик, что ты хотел сказать?

— Теперь все равно, дедушка, — ответил звонкий детский голос. — Я только хотел тебе сказать, что в твоем салате был слизень, но ты его уже съел…

Дэвид был предан своему деду, но, в отличие от других детей, не испытывал перед ним благоговения. Я помню еще один обед, когда он раздражал короля тем, что ерзал до тех пор, пока не столкнул что-то со стола. Король вспылил:

— Будь ты проклят, мальчишка. — взревел он и, схватив огромную дыню, швырнул ее на пол.

Дэвид молча оглядел ее, а затем повернулся к деду с неотразимо забавным выражением лица. Затем оба расхохотались.

Шли годы, и я не видел Дэвида до лета 1914 года, за это время он подрос. Он был маленьким и худощавым, выглядел гораздо моложе своего возраста; был веселым, безответственным и обладал огромным личным обаянием короля Эдуарда.

— Давид обязан жениться, — говорила королева Александра. — Это его долг.

И она сделала все возможное, чтобы обручить его с очаровательной молодой принцессой, но он отказался даже рассмотреть предложение.

— Но это самый подходящий брак во всех отношениях, — убеждала его бабушка. — И, что самое главное, ты часто восхищался ею. Какие возражения могут у тебя быть?

— Только то, — сказал он тихо, — что я никогда и ни при каких обстоятельствах не женюсь ни на какой женщине, если не полюблю ее.

Когда я увидел его в следующий раз, он вернулся с войны, внешне тот же, а на самом деле совсем другой человек. Он принадлежал к тому поколению, которое получило знание жизни из первых рук, заплатив за него страданием и незабываемым ужасом. Невозможно ожидать, чтобы принц, который служил бок о бок со своими солдатами в окопах, разделял их лишения и встречал с ними смерть, начал цепляться за придворный этикет и получать удовлетворение от своего королевского титула. Война оставила неизгладимый отпечаток на его чувствительной натуре.

Я помню, как он возвращался после одного из визитов к безработным. Кажется, дело было на севере Англии. Он выглядел уставшим и подавленным.

— Я не могу выбросить из головы этих бедолаг, — сказал он. — Страшно видеть отчаяние в их глазах. Представляю, что бы я чувствовал на их месте. Многие из них прошли войну. К чему они вернулись? Как можно заставить их продолжать надеяться?

Он переживал за них. Это был не только принц, заботящийся о народе, которым он однажды будет править, но и человек, который столкнулся с реальностью и пытался найти решение проблемы, которую он чувствовал так остро, как если бы она касалась его лично.

Ни один человек никогда не наслаждался перспективой править меньше, чем он, и ни один король никогда не ненавидел пышность и официоз больше, чем он. Его называли демократом, но он был больше этого. Принципы социализма не были чужды ему, но не социализма, основанного на зависти, а построенного на человеколюбии и понимании. Классовых различий для него просто не существовало. Он обладал почти разрушительной искренностью. Его трагедия заключалась, я полагаю, в том, что он родился на столетие раньше срока.

Шло время, ему было уже около сорока. Он встречался со всеми подходящими принцессами в Европе. Молва соединяла его имя то с одной, то с другой, но безосновательно. Люди считали его закоренелым холостяком, когда в его жизни появилась миссис Уоллис Симпсон. Они встретились совершенно случайно на вечеринке в Лондоне, но в тот момент нити двух судеб переплелись воедино. Он знал сотни женщин красивее, многие из них подходили, чтобы играть роль его жены, но эти соображения не имели для него значения. Она была для него просто любимой женщиной. Для него были невозможны полумеры в эмоциях. Или все, или ничего.

Ну а остальная часть этой истории хорошо известна всему миру…