Мемуары

Глава II Поездки в Данию. — Кайзер Вильгельм на Корфу

Наша семья представляла собой Вавилонскую башню. Родители общались друг с другом по-немецки и по-английски с нами, детьми, за исключением моего брата Андрея, который категорически отказывался говорить на каком-либо языке, кроме греческого. Мы говорили по-гречески в детской и на уроках. Моя невестка[27], дочь принца Ролана Бона-парта[28], со всеми говорила по-французски; жена моего брата Николая, Великая княгиня Елена[29], говорила с моей матерью по-русски и по-английски с остальной семьей. Наши датские и русские родственники, когда они собирались вместе, делали разговор еще более разнообразным. Одной из тех, кто приезжал к нам в гости, была двоюродная сестра моей матери, принцесса Тереза Баварская[30], она поражала всех своей эрудицией; она знала двадцать разных языков и свободно отвечала на любом из тех, на которых ей приходилось общаться. Она была чрезвычайно интересной личностью, известным ученым и исследователем; было очень мало уголков земного шара, которые она не посещала, изучая флору и фауну.

Моя мама, как и все русские, была прирожденным лингвистом. Когда она приехала в Грецию, она не говорила ни по-гречески, ни по-английски, но менее чем за год она выучила оба языка. Она, должно быть, передала нам часть своего таланта, поскольку я могу сказать абсолютно честно и без пафоса, что все мы довольно бегло говорим на пяти-шести языках. Русский язык я изучил естественным образом, так как мне приходилось общаться на нем с моими кузенами во время поездок в Россию, в то время как первые итальянские слова я подхватил, когда услышал, как моя английская няня и Марианна, горничная с Корфу, разговаривали на нем друг с другом.

Этот дар языков очень пригодился, когда каждое лето мы приезжали в старый дом моего отца в Дании, где собиралась вся семья, состоящая из дядей, тетей, двоюродных братьев и других различных родственников, мы представляли по меньшей мере полдюжины национальностей.

Наши дедушка и бабушка, король Кристиан IX и королева Луиза, обожали эти встречи в одном из их загородных замков, Бернсторфе или Фреденсборге, где они могли насладиться идеальной патриархальной жизнью, столь дорогой их сердцам, в окружении своих шести сыновей и дочерей, их жен, мужей и многочисленных детей; мир мог знать их как королей, королев и принцев среднего возраста — они же видели в них своих детей, которых хвалили или ругали, когда возникала необходимость.

Отец, который не был склонен охотно прислушиваться к чужим советам, со смирением слушал, как дедушка излагал свои взгляды на политику. Королева Александра, в то время принцесса Уэльская, прослушала множество лекций на тему управления мужем![31]

Тем не менее, мы, тридцать шесть внуков, составлявших молодое поколение, не испытывали трепета перед «Апапа» и «Амама», как мы называли дедушку и бабушку. Они любили нас баловать, как это делают бабушки и дедушки во всем мире; мы знали это. Осознание того, что мой отец, до сих пор непогрешимый, как Божество, на самом деле боялся деда, было для меня сюрпризом, не лишенным нечестивого удовольствия! Это потребовало полной перестройки моего мировоззрения.

У короля Кристиана было механическое пианино, которое стало для меня самой большой радостью. Однажды утром я уселся за него, как только мы все встали после завтрака, и начал играть, к большому раздражению отца, который категорически приказал мне остановиться. Я в замешательстве хотел послушаться, когда на помощь пришел дедушка:

— Ребенок может делать что хочет, — сказал он. Затем обратился ко мне: — Давай, играй.

Я начал играть, но с озорным лицом и некоторыми тайными опасениями. Я не мог не задаться вопросом, что произойдет, если отец вспомнит неприятный инцидент, когда мы вернемся в Грецию, где дедушка не сможет защитить меня. Но об этом случае больше не вспоминали.

Те недели в Дании все мы считали прекрасным праздником. Взрослые оставляли позади государственные дела, детей освобождали от уроков. Дед не только поощрял нас в наших авантюрах, но и сам участвовал в них. У бабушки была пожилая фрейлина, которую мы любили дразнить. У нее был длинный нос, ярко-красный, с вздернутым кончиком, что меня очаровало. Однажды вечером во время ужина я смотрел на нее, пока не пришло вдохновение. Я украдкой вытряхнул в руку немного перца и подул в ее сторону; через несколько секунд она начала чихать.

Моя двоюродная сестра, принцесса Виктория Велико-британская[32], рядом с которой я сидел, заметила мой маневр, и мы вдвоем хихикали, когда дед наклонился и попросил поведать, в чем шутка. Несмотря на мои умоляющие взгляды, Виктория все ему рассказала, и, к моему облегчению, вместо выговора, которого я ожидал, он рассмеялся. Затем, взяв свою перечницу, он проделал тот же эксперимент со старушкой, но вместо того, чтобы держать ладонь раскрытой, он взял перец в пригоршню, в результате чего попало и ему в нос. Итак, они оба расчихались до слез! Но после отец отчитал меня за то, что я сбил дедушку с пути истинного; тем не менее, у него был озорной огонек в глазах, ведь никто не ценил шутки больше, чем он.

Я должен здесь признать, к своему вечному стыду, что это произошло давно после смерти бабушки, когда я был уже взрослым и, как предполагалось, должен был достичь возраста рассудительности.

Бабушка[33] умерла, когда я был еще мал, но я ее прекрасно помню. У нее были белые волосы и ангельская внешность, ее катали по розовому саду в инвалидном кресле, в руке она держала ножницы. Она обожала розы, и единственный смертный грех в ее глазах заключался в том, чтобы кто-то из нас, за исключением моей сестры Минни, срезал их без ее разрешения.

Бабушка была кроткой маленькой леди, которая предпочитала управлять своим домом, а не королевством. Она могла бы лично править в Дании, поскольку корона перешла именно к ней, но вместо этого она уступила ее своему мужу, принцу Кристиану Шлезвиг-Гольштейнскому. Она помнила каждую годовщину, знала, что всем нравится и не нравится в еде, и с сияющим лицом заправляла за обеденным столом.

Нам, детям, нравилась неформальность этих застолий. На них не было прислуги, и горячее стояло в посуде на буфете. Мы получали тарелки, ножи и вилки с бокового столика, а затем выбирали то, что хотели, из разнообразных блюд.

Больше всего мне нравился суп оллеброд. Он подавался на завтрак и распространен только в Дании. Его готовили из сваренных вместе черного хлеба и темного пива, и ели из суповых тарелок, в которые заранее насыпали коричневый сахар. Сверху его поливали густыми сливками. На бумаге это звучит ужасно, но на самом деле это было очень вкусно. Еще мы все любили малиновое желе, со сливками, тоже датское блюдо. Несомненно, все это побуждает видеть во мне обжору, но и по сей день при одной мысли обо всех этих яствах у меня текут слюнки!

Если обед был официальным, то церемониймейстер всех рассаживал, все входили в большую столовую рука об руку в величественной процессии ровно в 6:30. После этого мы все расходились по комнатам, чтобы снова встретиться в гостиной в девять часов за чаем и другого рода прохладительными напитками. Затем начинали играть в «Лу», интересную старинную карточную игру, которая на протяжении веков была популярна при европейских дворах.

После обеда я всегда старался увязаться за тетей Аликс (как мы называли принцессу Уэльскую)[34], потому что она была моей любимицей среди родственников, возможно, потому, что она была самой красивой в моем маленьком мирке. Даже по прошествии всех этих лет я помню ее такой, как я видел ее тогда, грацию каждого движения, сладость ее улыбки. Ни одна женщина не обладала в большей степени таким неизмеримым качеством, как обаяние. Это в сочетании с красотой вскружит голову любому, если только он не создан из камня. Все, кто ее знал, попадали под ее чары, как взрослые, так и дети, потому что она могла беседовать с любым из них с равным интересом. Она была очень находчива, у нее всегда был наготове остроумный ответ, и она прекрасно пародировала других, но все же ее остроумие никогда не было жестоким. Она была любимой сестрой моего отца; они никогда не переставали писать друг другу хотя бы раз в неделю, а то и больше, вплоть до дня его смерти[35].

Тетя Минни, русская Императрица Мария Федоровна[36], была уменьшенной и менее красивой версией своей сестры; у нее было то же обаяние, тот же такт, но она обладала более сильным характером. Хотя она была миниатюрной, она могла войти в комнату так величественно, что все замолкали и поворачивались, чтобы взглянуть на нее. Она много курила, но не хотела, чтобы об этом знал кто-то, кроме членов семьи, поэтому, если кто-то вдруг входил в комнату, она немедленно прятала сигарету за спиной, забывая о клубах дыма, валивших, словно из кадила.

Ее муж, император Александр III, которого мы назвали дядей Сашей, был ростом около шести футов пяти дюймов[37] и колоссально силен. Мы, дети, очень любили его, потому что он был добрым и веселым и умел делать всевозможные трюки, например разрывать целую колоду карт руками или сгибать серебряную тарелку, словно картон.

Однажды летом во Фреденсборге мои старшие братья и двоюродные братья организовали велосипедный клуб, и Император был единогласно избран президентом. Они составили официальный документ на французском языке, в котором объясняли, что, хотя они полагают его слишком толстым, чтобы ездить на велосипеде, все же хотели оказать ему честь возглавить клуб. Хотя он и притворился разъяренным, тем не менее принял предложение с большой гордостью.

Он любил розыгрыши и всегда удивлялся, если люди находили их возмутительными. Однажды во время одной из семейных встреч в Дании его племянники подарили ему на день рождения садовый распылитель воды. Он опробовал его на следующее утро, когда увидел короля Швеции Оскара[38], в то время как тот шел, беседуя с королем Дании, безупречно одетый, в сюртуке и цилиндре. Искушение оказалось слишком сильным для императора, поэтому он повернул распылитель в сторону короля Оскара и облил его с головы до ног, к большому удовольствию принца Уэльского, который наблюдал за сценой в окно. Единственным человеком, которому шутка не понравилась, был король. Хотя Император извинился, он так и не простил его.

Третья сестра моего отца, тетя Тира, герцогиня Кам-берлендская[39], тоже приезжала на эти семейные встречи со своим мужем и детьми. Мы все очень любили дядю Эрнста, как звали герцога, но при этом мы безжалостно дразнили его. У него было длинное тело и невероятно длинная шея, увенчанная восхитительно плоским лицом, практически без носа, достойного упоминания. Он ненавидел переодеваться к обеду, когда гостил у родителей жены; он никогда не хотел надевать что-либо кроме своего любимого охотничьего костюма, который состоял из короткого тирольского жакета, кожаных шорт, обнажающих колени, и тяжелых ботинок. Он сидел неподвижно и в течение всего обеда чувствовал себя неуютно в отглаженной рубашке и во фраке, с таким коротким воротником, что его вряд ли можно было назвать таковым, на который он наматывал вечерний галстук, не намного шире обычного шнурка для обуви.

Дядя Фредди, кронпринц, а затем король Фредерик VIII[40], тоже увлекся велоспортом. Он ездил на велосипеде всего около недели, когда ехал по большой дороге, окаймленной глубоким рвом, с другой стороны которого находился тротуар. Все шло хорошо, пока две идущие навстречу пожилые дамы не узнали его и не начали делать реверанс. К сожалению, когда он убрал руку с руля, чтобы поднять шляпу, велосипед вышел из-под контроля, слетел в канаву и приземлился на тротуаре. Секунду спустя бедные старушки лежали в канаве, а на них — кронпринц и его велосипед.

Он был не единственной жертвой велосипедной мании. Однажды королева Мод Норвежская[41], принцесса Виктория, великий князь Михаил[42] и я собирались покататься верхом в лесу Бенсторфа. Мы только выехали и неспешно ехали по большой дороге, как вдруг женщина лет пятидесяти слетела с холма на велосипеде и врезалась на полном ходу в ограду пешеходной дорожки, да так и осталась на ней висеть. Великий князь спрыгнул с лошади, передав мне поводья, и галантно помог даме встать. Она мучительно ахнула: «Где мама?» Никто из нас не смог ей ответить. «Она только начала кататься на велосипеде, и я не знаю, что с ней будет…» — взволнованно продолжала дочь, когда второй велосипед проехал вниз по склону. На нем сидела старуха лет семидесяти в туго зашнурованном корсаже и шляпке. Педали безумно крутились под двумя толстыми ножками, которые беспомощно торчали. Ее волосы развевались, глаза смотрели прямо в небо, будто она уже собиралась встретиться с Создателем, она ехала прямо на свою ничего не подозревающую дочь, которая повернулась спиной к приближавшейся угрозе! Я забыл упомянуть, что первый велосипед продолжил катиться себе дальше и теперь наслаждался заслуженным отдыхом в канаве в нескольких сотнях ярдов ниже по склону. Великому князю удалось вызволить из передряги покрытое синяками, нетвердо державшееся на ногах, но неустрашимое семейство. «Я научусь ездить на этой машине, даже если это отнимет у меня остаток жизни», — решительно сказала мать, и ее дочь согласно кивнула разбитой головой!

Долгие летние дни в Дании проходили беззаботно и счастливо. Пока не станет слишком поздно, никто не осознает, насколько счастливым может быть детство!

Однажды я обратился к матери после какой-то тривиальной школьной неудачи: «О, если бы я только вырос». «Помни эти года, ты всегда будешь вспоминать о них как о самых счастливых в жизни», — ответила она. Как часто я вспоминаю об этих словах!

Взрослые, которым не нужно было постоянно заниматься детьми, погружались в свои личные дела. Мужчины ездили верхом или в авто, к нам часто присоединялись некоторые дамы. Королева Дании с тремя дочерьми практиковала игру в восемь рук на двух фортепиано. Жена принца Вальдемара[43], принцесса Мария Орлеанская[44], страстно увлекалась верховой ездой и опробовала каждую лошадь в конюшнях. Она была самым веселым и очаровательным человеком, всегда что-то придумывала. У нее был исключительный талант к рисованию и лепке, она вылепила из глины множество животных, которые были воспроизведены в фарфоре на знаменитой копенгагенской фабрике. Но возвратимся к верховой езде. На ферме был огромный бык. И принцесса задумала оседлать это! Она это сделала и каталась на огромном животном вверх и вниз по лужайке перед домом! Нам, молодому поколению, подарили велосипеды, на которых мы катались по окрестностям, возвращаясь домой к обеду, пыльные, взлохмаченные, с урожаем новых синяков. Забавно вспоминать об этом, и в то же время в этих воспоминаниях кроется трагедия, когда думаешь о том, что пятеро из этих кузенов, столь исполненных радости жизни, позже взошли на троны. Сын тети Минни стал несчастным русским императором Николаем II, сын тети Аликс стал королем Англии Георгом V; мой брат Константин был королем Греции; сын дяди Фредди теперь король Дании Кристиан X[45], а его брат Карл — нынешний король Норвегии Хокон VII. На сегодняшний день живы только двое из этой веселой компании, так что давайте будем благодарны Богу за то, что будущее скрыто от нас!

Во Фреденсборге был красивый парк, открытый для публики в определенные дни недели. Поскольку он был очень обширным, посетители постоянно терялись в лабиринте тропинок.

Однажды днем мой отец, русский император и принц Уэльский гуляли там, когда к ним обратился человек, который попросил показать ему выход. Они сопровождали его до ворот, по дороге обсуждая погоду, урожай и политику.

Когда, наконец, они расстались у ворот, незнакомец поблагодарил их, добавив:

— Мне очень понравилось гулять с вами, господа, и я надеюсь, что мы еще встретимся; могу я спросить ваши имена?

— Конечно, — ответил мой отец, — я король Греции, это принц Уэльский, а это император России.

Несчастный господин, должно быть, подумал, что попал в сумасшедший дом вместо замка Фреденсборг, потому что на его улыбающемся лице появилось выражение ужаса:

— Тогда я — Иисус Христос, — сказал он и убежал, преследуемый смехом.

У моего деда тоже был забавный опыт во Фреденсборге. У дверей замка дежурил молодой часовой, призывник из деревни. Ему было приказано никого не впускать, и он воспринял приказ слишком буквально. Итак, когда король вернулся с прогулки по саду, его категорически отказались впустить.

— Но я живу здесь, — объяснял он. — Я король.

— Кто угодно может так сказать, — скептически ответил часовой, — но все же тебе лучше уйти отсюда, прежде чем я тебя прогоню!

К счастью, в это время подоспел адъютант, и король вернулся домой.

Осень снова застала нас в Греции, где меня передали моему швейцарскому наставнику Роберту Штукеру[46], доктору философии, который обучал меня долгие годы и наконец стал моим конюшим. Университетские профессора обучали меня греческому языку, древнему и современному (я мог отчеканить большую часть «Одиссеи», как попугай), истории, географии, литературе и математике. Я бывал в университетской химической лаборатории, что меня очень позабавило.

Моя классная комната больше подходила для класса из пятидесяти человек, чем для одного маленького мальчика и репетитора. Она была огромна, как и все комнаты дворца. Голые белые стены с развешанными на них картами, керамическая печь и два стола, один для моего учителя, а другой для меня. Была там и доска, а также ужасная мебель, относившаяся ко временам короля Оттона. Каждое утро в шесть утра меня вытаскивали из постели в ненавистную холодную ванну; обычных ванн в те времена не существовало. Осмелюсь предположить, что это была отличная дисциплина, но до сих пор я благодарен за то, что могу вставать, когда мне захочется, и наслаждаться настоящей теплой ванной! После раннего завтрака у меня начинались уроки с 7 до 9:30, когда я спускался на обычный завтрак с отцом и другими членами семьи. Завтрак подавался в покоях мамы. В 10 уроки начинались снова и продолжались до 12, когда я сбегал вниз в гимнастический зал, который находился в саду. Там вместе с нынешним королем, который был младше меня менее, чем на два года, мы начали заниматься физическими упражнениями и гимнастикой (включая фехтование) под руководством немецкого инструктора. Затем мы спешили домой к семейному обеду.

В 2 часа уроки начинались снова и продолжались до 4, после чего мы выходили на прогулку и снова возвращались за этот проклятый стол для подготовки к учебным пыткам на следующий день! В 7:30 мы желали спокойной ночи родителям и отправлялись спать… Только для того, чтобы на следующий день начать все сначала.

Так продолжалось примерно до четырнадцати лет, когда я начал ужинать вместе с взрослыми и отправлялся спать ровно в 10; и какой же шум поднимался наверху, если я опаздывал на несколько минут!

В то время я начал посещать военное училище два раза в неделю для тренировок, как это делали ранее все мои братья. Нам всем это нравилось, поскольку означало общение с другими мальчиками нашего возраста. Мой брат Андрей[47] подружился там с другим мальчиком своего возраста, которого звали Пангалос. Дружба последнего, вероятно, не была очень искренней, так как годы спустя, когда он стал диктатором Греции, он проявил немалое стремление расстрелять своего бывшего друга и товарища![48]

Когда я достиг совершеннолетия, я вступил в Первый пехотный полк. Не потому, что у меня были какие-то особые склонности или симпатии к армии, а просто потому, что в семье была традиция: каждый мальчик должен был служить в армии либо на флоте. Так что я начал военную карьеру и постепенно прошел чины капрала, сержанта и фельдфебеля, пока не стал лейтенантом. Моим любимым хобби была игра на фортепиано, которой я обучался наравне с другими уроками; я мог бы неплохо преуспеть в этом, если бы у меня было больше свободного времени.

Мои сестры получали образование у гувернанток и университетских профессоров со специальными учителями по музыке и живописи. Их обучение было таким же строгим, как и наше, потому что школьную дисциплину контролировал отец, которого никто из нас не посмел бы ослушаться. Тем не менее, мы все очень любили его, как и все, кто знал его. У него было такое истинное и глубокое понимание всех нас, такое острое чувство юмора; никто не мог быть лучшим товарищем.

Его зоркие глаза, казалось, никогда ничего не упускали. Для нас было бесполезно пытаться ускользнуть от утомительных придворных обязанностей, надеясь тихонько покурить в коридоре, потому что его орлиный глаз улавливал любое едва заметное движение позади него, и он звал нас, едва мы приближались к выходу. Его глаза торжествовали, когда мы снова робко крались назад, хотя он мог казаться полностью поглощенным серьезным разговором с каким-нибудь пожилым государственным деятелем.

Афины в целом были, пожалуй, одним из самых демократичных городов Европы. Никаких титулов и социальных различий практически не было. За исключением, конечно, тех случаев, когда человек занимал пост премьер-министра, архиепископа или какого-нибудь генерала или адмирала. Всех нас по-прежнему называли по именам, без упоминания титула «королевское высочество»: «А вот и Георг, или Николай», — и так далее, люди громко переговаривались, когда видели кого-нибудь из нас на улице. На придворный бал приходили почти все. На одном из них брату Константину[49] представили женщину, лицо которой показалось ему смутно знакомым. Ему было интересно, где он видел ее раньше, он внезапно вспомнил, что она была дочерью его камердинера, который женился на Джейн — одной из английских горничных. Девушка, вышедшая замуж за морского офицера, имела полное право явиться при дворе.

В другой раз иностранец, остановившись в отеле, нанял экипаж, чтобы отправиться во дворец. «Не могли бы вы поехать чуть раньше? — попросил кучер. — Потому что я сам собираюсь пойти на придворный бал, и мне нужно успеть заехать домой и переодеться». Джентльмен засмеялся над тем, что, по его мнению, было хорошей шуткой; но вечером он увидел своего бывшего кучера, великолепно одетого в вечерний фрак, танцующим с женой министра!

Моя русская бабушка рассказывала об одной из своих фрейлин, которая должна была сопровождать мою мать в Грецию, чтобы обучать новых дам, намеревавшихся служить в ее свите. Для нее было очень непросто начать дело в месте, которое не знало двора в течение нескольких лет — с момента отъезда короля Оттона и королевы Амалии. Она оставалась в Греции около двух лет, чтобы исполнить свой долг.

Государственные обеды были источником страданий для меня и моих братьев, потому что они, к сожалению, налагали на нас обязанность вести беседы. Зимой обедали два раза в неделю. Раз в неделю это был обед для дипломатического корпуса, причем каждая миссия приглашалась в соответствии с порядком очереди с секретарями и их женами; другой обед — для «входящих» в настоящий момент в члены правительства, депутатов или Синода. Мы могли бы насладиться обедами, которые были превосходны, и военным оркестром, который весело играл во время трапезы, если бы не предстоящие нам испытания.

Сразу же после обеда все шли в Голубую гостиную, дамы располагались с одной стороны, мужчины с другой; никто никогда не садился. Моя мать переходила на сторону женщин, а отец — на сторону мужчин; затем начиналось медленное продвижение по залу с остановкой на несколько мгновений, чтобы дать сказать несколько подходящих и хорошо подобранных замечаний каждому человеку. Это то, что на французском языке называется faire le cercle[50]. Когда родители достигали конца очереди, они переходили на другую сторону и начинали снова.

К сожалению, эта церемония не ограничивалась королем и королевой. Ожидалось, что любой из присутствующих членов семьи последует за ними и станет собеседником. Приходилось ломать голову, придумывая подходящие фразы для этих неестественных разговоров, ибо гости стояли так близко друг к другу, что каждый член семьи был вынужден немного разнообразить светскую беседу. Однако это могло быть довольно забавно, если бы там встречались люди, которых мы знали; в этом случае обычно велся заранее заготовленный разговор. Меня, самого младшего, почти всегда избавляли от испытания, потому что, когда дело доходило до моей очереди, остальные завершали беседу и вежливо прощались с гостями.

Балы во дворце начинались в 10, после cercle diplomatique[51]. Бал открывали мои отец и мать, танцуя кадриль с представителями дипломатического корпуса. После этого начинались обычные вальсы, польки и другие модные на тот момент танцы. Этикет предписывал принцессам приглашать на танец кавалеров, и фрейлины или придворные дамы должны были привести приглашенного кавалера. На одном из таких балов сестра Минни была довольно неосмотрительна в выборе партнера. Она послала за молодым офицером, которого мы все знали. Однако у него не хватило смелости сказать ей, что у него кружилась голова. Он начал танцевать с большим энтузиазмом, но по мере того, как танец продолжался, он прижимал ее все сильнее к своему сердцу, пока наконец его превосходный обед не оказался в ее декольте! Сестра удалилась в свои покои, чтобы переодеться, а этого молодого человека мы больше никогда не видели! Ужин был официальным мероприятием для дипломатического корпуса и правительственных чиновников, которые усаживались за столы в залах. Остальным гостям приходилось рассаживаться в других комнатах либо в огромном шатре, который «ставили в одном из дворов». Этот шатер подарил отцу император Абиссинии Менелик[52]. Шатер был расшит всеми цветами радуги и вызывал неизменное восхищение гостей.

Помимо Дворца в Афинах у нас было еще два загородных дома. Одним из них был Татой, в пятнадцати милях от столицы, большое поместье, которое отец купил в начале своего правления. Там была домашняя ферма, откуда мы получали яйца, масло и т. д. Нам, детям, это очень нравилось. Это было единственное место, где мы могли жить настоящей домашней жизнью и на короткое время забыть, что мы не имеем права быть обычными людьми!

На Корфу была вилла Мон Репо, которую подарили отцу, когда он впервые приехал в Грецию. Это было красивое место, построенное англичанами в качестве резиденции для губернатора в те дни, когда остров принадлежал Англии. Одним из условий принятия моим отцом Греческого престола было то, что семь островов, самым крупным из которых был Корфу[53], должны быть возвращены Греции, что значительно повысило популярность короля.

Дворец находился прямо над морем, и мы, дети, всегда радовались поездкам туда.

Кайзер Вильгельм II в середине апреля всегда приезжал в «Ахиллеон», который он купил у австрийского императора. Отец обычно договаривался о том, чтобы приехать туда в то же время или за день или два до него. Однажды мама, зная, что между отцом и кайзером было мало симпатии, спросила: «Почему ты всегда едешь на Корфу, чтобы встретиться с кайзером? Ты ведь терпеть его не можешь». — «Если я этого не сделаю, — коротко сказал отец, — он будет думать, что он король Греции».

Между нашими семьями сохранялся холодок из-за того, что в 1864 году Пруссия отняла у Дании Гольштейн[54]. Старшее поколение искренне ненавидело друг друга, но при этом было ужасно вежливым! Одной из тех, кто, конечно, не был излишне сердечным к кайзеру, была покойная вдовствующая Императрица России Мария Федоровна. Она горько возмущалась отношением кайзера к ней в начале мировой войны, когда она проезжала через Берлин. Но все это, без сомнения, было тщетно, как и все наши маленькие поступки, личные или политические, в масштабах Вселенной!

Тем не менее, мои родители гостеприимно встречали кайзера, и нас очень часто приглашали к нему. Яхта «Гогенцоллерн» тоже играла немалую роль в его развлечениях.

Он всегда описывал свое пребывание на Корфу как «любимый способ вести простую жизнь», хотя это, конечно, не производило на нас впечатления простоты. Он всегда привозил с собой армию генералов, офицеров и адъютантов.

Каждая его автомобильная прогулка представляла собой процессию, возглавляемую императорским автомобилем, за которым следовало бесчисленное количество членов его свиты. Мама, которая боялась высоты и которую ничто не могло заставить проехать по этим крутым горным дорогам, очень сочувствовала одному несчастному престарелому генералу, который, как ей потом рассказали, так пронзительно закричал от страха из последней машины, что Император услышал его. Тем не менее, кайзера всегда захватывали эти поездки.

Опасности дороги были не единственными испытаниями, которые пришлось пройти его свите.

В то время у него была мания к археологии, получилось так, что известному немецкому профессору удалось сделать очень интересное открытие на Корфу. Крестьянин, вспахивавший поле возле «Мон Репо», наткнулся на что-то жесткое. Он взял лопату, прокопал не более двух футов и обнажил голову льва. Вскоре начались раскопки, в ходе которых обнаружили древний храм с изысканным фризом, изображавшим горгон, сражающихся со львами.

Кайзер поспешил на место действия и в течение многих дней не покидал его целыми днями. Обыкновенно он сидел на деревянном стуле, удобном для наблюдения за раскопками, в то время как его свита стояла часами напролет, притворяясь, что испытывает всепоглощающий интерес к происходящему.

Однажды одна из ножек его стула провалилась в мягкую землю, и он улетел назад ногами вверх на виду у окружающих. По воле судьбы в тот день там оказалась вся наша семья, потому что мы часто приходили понаблюдать за ходом работ. Все мы — семья, двор и все, кто к ним причастен, — исчезли, чтобы дать выход своему веселью; за исключением сестры Минни и племянницы Елены (впоследствии — кронпринцессы Румынии)[55], которые остались и продемонстрировали нечестивое ликование.

Кайзер, однако, воспринял это с настоящим чувством юмора:

— Как жаль, что ни у кого из вас нет Kodak, — сказал он. — Меня никогда раньше не фотографировали в таком положении.

Император, очевидно, имел глубоко укоренившееся убеждение, что в Греции чистоплотность нуждается в поощрении, так как его подарки крестьянам в округе всегда принимали форму зубных щеток и гребней для взрослых и мыла в виде пасхальных яиц для детей! К сожалению, младенцы часто полагали, что эти чудесные яйца сделаны из сахара, и с приятным предвкушением откусывали их! Когда ошибка обнаруживалась, раздавались вопли боли и разочарования. Но следующей весной кампания чистоты возобновлялась.

Тем не менее, немногие люди могли более разумно говорить о каком-либо предмете и анализировать его более глубоко и философски, чем кайзер, его обаяние было велико, если он хотел его проявить!