Мемуары

Глава III Россия. — Распутин. — Забытые драгоценности

После нашей простой жизни в Афинах поездки в Россию казались похожими на шаг в мир сказок, страну многовековых традиций, цивилизацию, все еще уходящую корнями в прошлое, средневековую в ее внезапных контрастах огромных богатств и отчаянной бедности, феодальную в отношениях правителя и народа.

Императорский двор был самым великолепным в Европе. И было что-то варварское в этом великолепии: придворные церемонии были основаны на церемониях старой Византийской империи и напоминали времена Екатерины Великой и французского двора XVIII века.

Деньги лились, как вода; ничто не считалось слишком дорогим, если могло доставить даже минутное удовольствие. Император мог рассчитывать на неисчерпаемые доходы могущественной Империи; доходы аристократических семей исчислялись миллионами. Коврики для экипажа были из горностая и соболя, сбруи сияли золотыми и серебряными украшениями, изящные искусства процветали, художники и музыканты стекались со всего мира, уверенные в том, что найдут здесь покровителей. Но были и беспорядки, которые бесшумно крались в темноте, как вороватый зверь, только время от времени поднимая голову, пока наконец не поразили и не перевернули всю социальную систему.

Царскосельский дворец был красивейшим в Европе, кладезем сокровищ. Тарелки старинного китайского фарфора, стоимость которого не имела цены, составляли часть коллекции, подаренной Екатерине Великой императором Китая того времени, стены одного из залов были инкрустированы янтарем; еще в одном зале стены были из редчайшего лазурита. Большой банкетный зал, занимавший всю ширину дворца, в два этажа, был синего и серебряного цветов и освещался тысячами свечей.

Живописный абиссинский страж всегда стоял у дверей во время государственных праздников. Шесть угольно-черных негров, подаренных царю императором Абиссинии Менеликом, высокие, великолепно сложенные, в широких штанах и алых тюрбанах, стояли неподвижно, словно были отлиты из бронзы.

Богатая мебель, изысканная обстановка комнат гармонично сочетались с блестящей униформой кавалеров и прекрасными старинными традиционными придворными платьями дам.

У всех Великих князей были собственные дворы и свои цвета, гофмейстрины и фрейлины, служащие Великим княгиням, были одеты в цвета того двора, к которому они принадлежали. Когда все они собирались вместе во время больших праздников, таких как, например, Пасха, Крещение и освящение воды, общий эффект напоминал средневековую сцену.

Костюмы сияли драгоценностями, стоимость которых, должно быть, исчислялась миллионами фунтов; ожерелья из бриллиантов были настолько большими, что выглядели фантастически и слишком прекрасно, чтобы быть реальными; рубины и изумруды величиной с голубиное яйцо украшали традиционные головные уборы. Каждая аристократическая семья имела собственную бесценную коллекцию драгоценностей, накопленных на протяжении веков, которые были подарены Императорами в знак признания заслуг или составляли часть приданого невесты. Коронные драгоценности были лучшими в мире.

Свадебное торжество было самым зрелищным обрядом Императорского двора. После торжественного ужина танцевали полонез во главе с Императором, партнершей которого была невеста, а Императрица танцевала с женихом, если, конечно, можно использовать слово «танец» по отношению к столь величественной процессии под музыку Глинки. В этой обстановке эффект был непревзойденный.

Эрмитаж, часть Зимнего дворца, известный своей коллекцией картин, был местом проведения чудесных костюмированных балов, которые были характерны для русского двора. Один из самых красивых проходил в 1903 году, когда весь двор облачился в русские костюмы начала XVII века. Почти все гости представляли своих предков, и многие из их костюмов были семейными реликвиями, передаваемыми из поколения в поколение. Это было похоже на постановку оперы. Только дипломаты различных посольств были не в исторических костюмах; они чувствовали себя обнаженными и непривлекательными в своей прозаической современной одежде и старались прятаться в далеких уголках.

Во время всех больших официальных обедов за стулом каждого королевского гостя стоял специальный лакей, чтобы подавать шампанское во время тостов. Это было торжественным ритуалом. Сначала лакей наливал вино, затем его передавали пажу, который, в свою очередь, передавал бокал другому лакею. Пажи были молодые и впечатлительные (тех, что были отведены королеве Румынии Марии[56], приходилось менять через день, поскольку они неизменно влюблялись в нее) и больше интересовались происходящим, чем своими обязанностями. Придворный, который подавал вино, обыкновенно был знатным, старым и с трясущимися руками, поэтому очень часто содержимое бокала проливалось. Помню горе моей сестры, когда ее любимое бледно-голубое бархатное придворное платье покрылось зелеными пятнами после того, как на него пролили шесть бокалов шампанского.

Из всех женщин при русском дворе самой красивой была Великая княгиня Елизавета, жена Великого князя Сергея[57]. Она и ее сестра, царица[58], были Гессенскими принцессами и внучками королевы Виктории, обе они обладали схожей тонкостью черт и красотой, но Елизавета была красивее. На высочайших балах она превосходила любую другую женщину элегантностью своих нарядов и драгоценностей. Когда бал проходил в ее собственном дворце, у нее была привычка исчезать в полночь, чтобы переодеться в новое платье и другие драгоценности, после чего она возвращалась в бальный зал еще более великолепной, чем раньше.

Великий князь Сергей был генерал-губернатором Москвы и имел дворец в городе и загородный дом. Я любил гостить у них, потому что они воспитывали детей моей сестры Александры после ее смерти, и мы втроем часто вместе играли. Моя племянница, Великая княжна Мария, была всего на восемнадцать месяцев младше меня, а ее брат Дмитрий — на три года.

Никто не был более одарен богами, чем Великая княгиня Елизавета, но, возможно, как говорится, «у нее было слишком много красоты для удачи», поскольку ее жизнь была полна печали. Она была еще молода, когда ее мужа взорвали бомбой нигилисты[59]. В разгар горя у нее появилось стремление ходатайствовать перед царем за жизнь молодого студента, который убил Великого князя, и когда, несмотря на ее усилия, его приговорили к казни, она пришла к нему в тюрьму и пообещала присмотреть за его матерью, и это обещание она честно сдержала, поскольку она всегда посылала деньги на ее нужды, пока была жива.

После убийства мужа Елизавета удалилась в монастырь, который она основала[60], и жила там тихо, забытая светом, до революции, когда монастырь разграбили большевики, а ее арестовали и сослали в Сибирь вместе с другими членами Императорской Семьи.

Однажды красногвардейцы вошли в комнату, где они жили, и приказали им готовиться к путешествию. «Куда?» — спросили они, надеясь, что их отправят обратно в Санкт-Петербург. Но тюремщики уклонялись от ответа и говорили им только, что это «где-то далеко».

Их отвезли к заброшенной шахте и сбросили одного за другим, оставив умирать от ран и переломов. Через несколько недель отряд белой армии адмирала Колчака обнаружил их искалеченные тела, некоторые из которых были грубо перевязаны лентами, оторванными от нижней юбки, что свидетельствовало о том, что они оставались живы некоторое время после падения.

Елизавета пошла на смерть с молитвой, как и другие. В последний момент она попросила только разрешить ей прикрыть голову плащом, чтобы она не могла видеть яму, в которую ее бросали.

Русский Император Николай II имел необычайное физическое сходство со своим двоюродным братом, королем Англии Георгом V, и странной иронией судьбы кажется то, что один из них вошел в число лучших и самых любимых правителей в истории своей страны, а другой погиб от рук своих подданных.

Любой, кто знал его в те далекие дни перед войной, никогда бы не подумал, что Николаю II суждена трагическая судьба. Он обладал большим достоинством, был вежливым, добродушным и очень милым. Он любил простую пищу и простые развлечения, втайне скучал во время пышных церемоний и был довольно одинок среди всего окружающего его величия. Он чувствовал себя гораздо лучше в офицерской среде, чем на придворном балу. Его религиозные чувства были глубоки, самодержавие для него было не пустым звуком, он видел себя Помазанником Господа. Во время церемонии коронации российский император принимает причастие как священник, в знак своей божественной миссии как самодержца и главы Церкви.

Его трагедия заключалась в том, что он женился на Александре Федоровне. Хотя она была хорошей и во многих отношениях прекрасной женщиной, сочетание их двух характеров стало буквально губительным в политическом смысле. С самого начала брака ее воля преобладала над его. Она была красивой женщиной, но лицо ее имело выражение обреченности и печали; ее глаза, даже когда она улыбалась, были невыразимо печальны. Она всегда была внимательна и добра к окружающим, но безучастна со всеми, кроме мужа и детей, и в то же время могла стать лучшим другом для людей, которым, как она думала, могла доверять.

Они с Николаем откровенно поклонялись друг другу. Даже после многих лет брака они были похожи на молодых возлюбленных. Они полюбили друг друга в тот день, когда впервые встретились при маленьком дворе ее брата в Дармштадте, и с этого момента для них никого больше не существовало, хотя их путь был нелегким[61]. Родители Николая были против брака по причине молодости, и только через несколько лет императора убедили согласиться.

Уже тогда судьба была к ним неблагосклонна. Свадебные торжества были омрачены смертью Александра III, и невеста впервые въехала в Санкт-Петербург вслед за гробом тестя.

Застенчивая юная девушка внезапно была вынуждена играть роль императрицы и столкнулась с огромными трудностями. Незнакомая страна, на языке которой она даже не говорила и обычаи которой она не знала, ее собственное отсутствие опыта — все это играло против нее.

Она была непопулярна и знала об этом. С годами она стала настолько болезненно осознавать антагонизм вокруг себя, что все больше и больше отдалялась от Двора. Она была слишком застенчива и слишком чувствительна, чтобы произвести благоприятное впечатление, ее единственной защитной реакцией было еще больше изолировать себя. Она не могла выбрать более гибельную политику. Ее появления на общественных мероприятиях с каждым годом становились все реже; в конце концов императора на официальных мероприятиях сопровождали его мать и дочери.

Вдовствующая императрица[62] имела свой собственный двор, и по мере того, как окружение ее невестки сокращалось, влияние Марии Федоровны соответственно возрастало. На самом деле она была единственным человеком, который мог спасти ситуацию, но ей не хватило решимости. Хотя она никогда не признавала этого, она остро ревновала сына к жене и, возможно, наполовину бессознательно, питала неприязнь к ней. Она не осознавала вреда, который этим причиняла. Старая история обожающей матери, неспособной смириться с тем, что она заняла второе место в жизни сына, казалась такой личной проблемой, но от нее зависела судьба империи. Но вдовствующая императрица не поверила бы этому, даже если бы ей сказали, поскольку у нее была трагическая склонность игнорировать факты и верить только в то, во что она хотела верить.

Спустя годы, когда армия Врангеля потерпела поражение, она была вынуждена покинуть Россию[63] и провела последние годы жизни в своем старом доме в Дании. Глядя на нее, сердца окружавших сжимались от жалости. Отказавшись поверить в смерть Николая и его семьи, даже несмотря на все доказательства, она умерла с твердым убеждением, что он в безопасности и здоров, ожидает возможности вновь взойти на трон.

Не понимала сложности ситуации и царица Александра Федоровна, потому что она была поглощена мужем и детьми.

Ее мать умерла, когда она была ребенком[64], и ее воспитывала королева Виктория. Овдовевшая королева, чье сердце было похоронено в могиле принца-консорта[65], обратилась к утешению в религии, и чуткий ребенок, уже склонный к самоанализу, впитал эмоциональную атмосферу.

Выйдя замуж, Алиса приняла православие с присущей ей искренностью. Но у нее не было уравновешенного ума бабушки, и с годами она все больше тяготела к мистицизму и суевериям.

Она обожала своего мужа и желала подарить ему наследника. После рождения четырех дочерей разочарование сменилось глубокой меланхолией. Это проявилось в фанатизме. Каждого известного «божьего человека» и так называемого «чудотворца» приводили к ней. Они разбогатели на ее доверчивости.

Наконец у нее родился сын Алексей[66], и ничто не могло превзойти ее счастье. Она видела в этом прекрасном ребенке ответ на все свои молитвы, свое утверждение как императрицы и жены. Но почти сразу выяснилось, что он страдает ужасной болезнью гемофилией, и вся ее радость и гордость за него превратились в мучения. Жизнь стала для нее пыткой; она больше не знала ни минуты душевного спокойствия, потому что в любой момент какой-нибудь тривиальный порез или синяк, который даже не заметил бы нормальный ребенок, мог вызвать один из ужасных приступов кровотечения, которых она боялась.

Все лучшие врачи Европы приглашались во дворец, прописывали то одно лечение, то другое. Но все безуспешно. Один за другим они признавали дело безнадежным.

Тут неожиданно и появился Распутин[67], из темноты сибирской деревни, где он когда-то был торговцем лошадьми, а недавно — проповедником своего собственного странного Евангелия.

В течение нескольких недель после прибытия в столицу Старец, как его все называли, не только сумел заинтересовать нескольких епископов и других религиозных авторитетов своим учением, но и собрал большое количество последователей, в основном женщин.

Среди них были две Великие княгини[68] и подруга императрицы Анна Вырубова[69]. Она приехала в Царское Село, превознося «божьего человека».

— Он может даже исцелять больных. У него были чудесные исцеления, — настаивала она.

С этого момента у императрицы была только одна мысль: только он мог спасти ее сына!

Она послала за ним, и он явился во дворец, высокий неуклюжий крестьянин с растрепанными волосами, взлохмаченной бородой и грязными руками. В его внешности не было ничего примечательного, кроме глаз, которые были необыкновенными, глубоко посаженными, пронзительными, гипнотизирующими.

По какому-то странному совпадению после его первого визита маленькому цесаревичу стало заметно лучше. Обрадованная императрица настояла на том, чтобы Старец не уезжал.

Шли месяцы, ребенок становился все сильнее. Несмотря на все недостатки Распутина, он, несомненно, обладал даром исцеления.

Теперь он пользовался большой популярностью при дворе, у его квартиры целыми днями толпились истеричные женщины, которые следовали за ним и ловили каждое его слово. Он больше не был грязным и неухоженным; его одежда была опрятной. Императрица собственными руками вышивала для него шелковые рубашки. Деньги и драгоценности сыпались на него, но он не находил в них никакой пользы, кроме как передавать их беднякам, толпившимся у его дверей.

Он не был ни жадным, ни амбициозным, а всего лишь невежественным крестьянином с искренней верой в себя и свои собственные духовные силы. У него не было настоящего вкуса к придворным интригам, но было достаточно тщеславия, чтобы использовать свое влияние на императрицу. Поэтому он начал вмешиваться в государственные дела, даже предлагать кандидатуры на государственные должности. Для него это было очень просто; нужно было только упомянуть то или иное лицо в разговоре с императрицей — и все было решено, и его благодарили, осыпали подарками, а он упивался чувством власти. Если у него было воображение, он, должно быть, видел себя стержнем, на котором держалась империя, потому что император находился во власти императрицы, а она, в свою очередь, находилась во власти Распутина. Когда его хватка, казалось, ослабевала, ему достаточно было только пригрозить покинуть двор и бросить маленького цесаревича на произвол судьбы, чтобы она впала в панику. Самым странным фактом во всей этой истории было то, что во время его отсутствия ребенку неизменно становилось хуже — и выздоровление наступало только тогда, когда он возвращался.

Вскоре весь двор бурлил негодованием против теневого влияния этого стоявшего за троном невежественного крестьянина из Сибири, который обладал большей властью, чем любой министр.

Это была зловещая фигура, выбившаяся из безвестности благодаря своим почитателям: императрице, ее подруге Анне Вырубовой и некоторым прочим из их круга.

Вдовствующая императрица отказалась принять его, но, движимая любопытством увидеть человека, о котором говорила вся Россия, отправилась на художественную выставку, на которой демонстрировался его единственный портрет.

К ее удивлению, когда она прибыла туда, то нашла пустое место на стене, где ранее висел портрет. Ей сказали, что он был убран по приказу царицы!

Так продолжалось до той роковой зимы 1916 года, и тиски постепенно сжимались вокруг императора, императрицы и Распутина. Сплетни, поначалу поизносившиеся шепотом, становились все более и более необузданными, пока весь двор не выучил их наизусть. Старец стал легендой, его предполагаемым деяниям и проступкам не было конца. Даже неудачи на фронте объяснялись тем, что он, как говорили, был секретным агентом, получающим деньги от Германии. Его власть над царицей объяснялась самыми низкими причинами, а она была слишком проста, слишком высокомерна, чтобы понимать расползающиеся сплетни, которые послужили разрушению империи.

Последняя сцена трагедии императрицы разыгралась той холодной декабрьской ночью, когда князь Юсупов и другие пригласили Распутина на ужин, а после того, как отравленные пирожные не подействовали, застрелили его[70]. Спустя полтора года все закончилось в подвале Екатеринбурга.

Один из немногих случаев, когда я видел царицу по-настоящему счастливой, произошел, когда она приезжала со своим мужем в Дармштадт на свадьбу моего брата Андрея и принцессы Алисы, дочери принца Людвига Баттенбергского (который позже принял титул маркиза Милфорд-Хейвена). Она была тогда словно девочка, которую выпустили из школы, ее лицо утратило печальный вид. Она и королева Александра были двумя самыми красивыми женщинами на свадьбе: императрица в туманно-голубом наряде и королева Англии в платье из аметистовых страз, аметистовом ожерелье и диадеме.

По случаю бракосочетания и празднеств было большое семейное собрание. В течение нескольких дней длились обеды, балы и гала-представления в опере.

Это было в 1903 году. На днях я наткнулся на фотографию гостей и понял, что почти половина из них погибла насильственной смертью. Император, императрица, их дети, Великая княгиня Елизавета и несколько русских Великих князей были убиты во время революции. Был убит мой отец, несколько английских гостей и один или два немецких принца погибли во время Первой мировой войны.

Хорошо, что мы не умели видеть будущее, это омрачило бы всю радость.

У Андрея и Алисы было две свадебные церемонии, первая в протестантской церкви и вторая в русской церкви с греческими православными обрядами. Во время службы русский священник задает невесте два вопроса: по доброй ли воле она согласна выйти замуж и не обещала ли она руку кому-либо другому.

Поскольку моя невестка была глуха, накануне ее тщательно учили, что надо говорить, но даже в этом случае в последний момент она так нервничала, что перепутала вопросы и дала ответы в неправильном порядке, к ужасу священников и бурному веселью гостей.

Сестра моей матери, герцогиня Вера Вюртембергская[71], присутствовала на свадьбе, и мы с братьями безжалостно дразнили ее. Ее внешность казалась нам невероятно забавной, она была маленькой и толстой, с толстым круглым лицом в очках, с коротко стриженными волосами. Ее шляпы и даже диадемы всегда крепились к голове на резинках.

На одном из семейных ужинов после свадьбы брат Георг сидел рядом с ней и во время паузы снял с нее диадему и надел себе на голову. Все засмеялись, в том числе и тетя Вера, хотя и поклялась отомстить виновнику.

И она попыталась сделать это чуть позже, когда жених и невеста отправлялись в свадебное путешествие. Мы все собрались у входа, бросая им вслед рис, когда кто-то сбил бедной тете Вере очки, которые разбились вдребезги о каменные ступени. Она быстро обернулась и, предположив, хотя она не могла ясно видеть без очков, что снова виноват Георг, нанесла внушительный удар стоявшему прямо за ней человеку.

К сожалению, это был не Георг, поскольку тот постарался ускользнуть из зоны досягаемости, а британский адмирал Марк Керр[72], которому досталось вместо него!

Еще одной свадьбой, которую я очень хорошо запомнил, было венчание моего брата Николая с Великой княжной Еленой, дочерью Великого князя Владимира, в августе 1902 года в Царском.

На невесте было старинное русское придворное платье из глазета, поверх которого надевалась мантия из малинового бархата длиной двадцать ярдов с широкой окантовкой из горностая и накидкой из такого же меха, спадающей с плеч. Вес этого наряда был настолько велик, что ей было почти невозможно двигаться в нем, и, когда она преклонила колени у алтаря, ее буквально пригвоздило к полу, и шаферам пришлось поднять ее.

На ней был великолепный убор из бриллиантов, завещанный Екатериной Великой всем невестам Императорской семьи, ожерелье, сверкающее и каскадом ниспадающее на плечи, огромные серьги-капли, браслет из трех рядов бриллиантов, брошь, которой застегивалась ее мантия, и венчальная корона.

Двадцатью пятью годами позже мне снова живо вспомнилась эта свадьба.

Я сидел в нью-йоркском офисе известного ювелира Пьера Картье, когда он внезапно сказал:

— У меня есть кое-что, что я хотел бы вам показать.

Он достал из своего личного сейфа обтянутый бархатом футляр, положил его на стол и открыл. Внутри была корона, составленная из отборных бриллиантов.

— Вы узнаете ее? — спросил он.

Я молча кивнул, меня захлестнула волна воспоминаний о прошлом. Это была свадебная корона Романовых[73]. Моя мать венчалась в ней, и ее мать тоже, в ней венчались все дочери императорской семьи. Комната внезапно наполнилась призраками давно умерших невест.

— Я нашел ее в Париже совершенно случайно, — сказал мне г-н Картье. — Я проезжал мимо антикварного магазина, когда увидел ее в витрине, и сразу догадался, что это такое, зашел и купил. Антиквар сказал мне только, что ее продали большевики. Он не знал, как корону вывезли из России.

Г-н Картье добавил, что у него уже было несколько возможностей продать некоторые камни по отдельности, но он отказался это сделать.

— Я сохраню корону в неприкосновенности до реставрации Императорского дома, — сказал он. — А затем сам преподнесу ее императору.

Но, увы, это было десять лет назад, а корона до сих пор покоится в сейфе!

У моей матери было несколько красивых драгоценностей. Ее коллекция рубинов была знаменита, поскольку отец с удовольствием дарил их ей, говоря, что из всех камней они больше всего подходят ее белой коже. У нее также было несколько превосходных изумрудов, один из них был кабошоном размером с яйцо ржанки.

Когда мне было восемнадцать, я однажды одолжил этот камень, чтобы надеть его, когда участвовал в мазурке в Афинах. Мы все нарядились в старинные польские костюмы, соответствующие танцу, и драгоценности были необходимы. Изумруд был одолжен мне со многими предписаниями «беречь его», и я прикрепил его как брошь к своей шляпе.

Мазурка прошла без происшествий, и я стоял, разговаривая с некоторыми людьми, когда ко мне подошла моя невестка, супруга брата Николая.

— Какой прекрасный изумруд у тебя в шапке, могу я взглянуть на него?

Она едва взяла его в руку, когда, к моему ужасу, камень выпал из оправы.

Изумруды, в отличие от алмазов, являются наиболее хрупкими из драгоценных камней, и их можно разбить, как стекло. Мы все стояли буквально окаменевшие от ужаса, наблюдая, как он катился по ковру до самого края мраморного пола. Затем, к моему неописуемому облегчению, он остановился и остался лежать неповрежденным.

Кажется, что драгоценностям моей матери суждено было переживать приключения в моих руках. Много лет спустя мы с ней остановились в Париже, когда ей пришлось вернуться в Грецию раньше, чем она планировала. Я должен был присоединиться к ней там неделю спустя, по пути сделав остановку в Риме. В последний момент она вспомнила, что ее знаменитый изумруд хранится у Картье в Париже, и попросила меня забрать его, как только он будет готов, и привезти его ей в Афины.

— Я собираюсь подарить его Тино на его серебряную свадьбу… Но, что бы ты ни делал, не теряй его, — умоляла она. — Ведь он даже не застрахован.

Перед моим отъездом из Парижа г-н Картье передал мне драгоценности, и я положил их в свой небольшой чемодан, который решил не выпускать из рук на протяжении путешествия. Я не чувствовал себя спокойным при мысли о путешествии в одиночку с драгоценностью на сумму в сотни тысяч фунтов и считал себя несказанно счастливым, добравшись до Рима без приключений. Первое, что я сделал, войдя в Гранд-отель, — положил драгоценный сверток в сейф в офисе управляющего.

На следующий день я должен был продолжить путешествие в Афины на корабле из Бриндизи. На следующее утро я завтракал в отеле с бывшим премьер-министром Греции и министром иностранных дел, оба они находились в Риме. Мы втроем сидели и разговаривали после обеда, пока я внезапно не понял, что у меня осталось всего двадцать минут до отправки поезда. Я бросился наверх и с помощью камердинера побросал свои вещи в два чемодана, собрал тяжелый багаж и на максимальной скорости поехал на станцию. Я прибыл на платформу всего за несколько секунд, чтобы забежать в поезд. Детектив, которого итальянское правительство любезно предоставило охранять нас на всех железнодорожных маршрутах, уже стоял у дверей моего зарезервированного купе. Это был очень деловитый маленький человечек, носивший не сочетающееся с ним имя Бриганти![74]

Я удобно устроился на своем сиденье. Когда поезд медленно отходил от станции, я сделал ужасное открытие, что забыл драгоценности моей матери!

Разумеется, они были в полной безопасности, находясь под охраной отеля, но, зная, как мама будет разочарована, я почувствовал, что не смогу прибыть в Афины без них и признаться в своей невнимательности.

Я ломал голову в поисках выхода из затруднительной ситуации, когда подумал о моем друге, детективе. Я позвал его в купе и рассказал, что случилось. Как я и догадывался, он оказался очень изобретательным человеком. Он сразу же предложил, чтобы, когда мы прибыли в Бриндизи, он вернулся в Рим, забрал драгоценности и привез их мне в Афины.

Это казалось хорошим планом, и мы его реализовали. Я с замиранием сердца наблюдал за его отъездом. Он был моей единственной надеждой!

Конечно, первым вопросом моей мамы при встрече был: «Где мой изумруд?» С сожалением должен сказать, что мне не хватило смелости сказать правду, и я только пробормотал что-то о том, что он еще не готов и будет отправлен со специальным посланником. К счастью, она была довольна этим.

Но я был более чем благодарен, увидев моего маленького итальянского детектива, появившегося во дворце сорок восемь часов спустя, улыбающегося и деловитого, как всегда, с белым свертком, который он вложил мне в руки. Сумма, с которой мне пришлось расстаться за его проезд по железной дороге, не говоря уже о золотых часах, которые я преподнес ему в подарок, заставила меня пожалеть о плохой памяти!