Мемуары

Глава I Детство

Оглядываясь на свою жизнь, я чувствую себя так же, как, должно быть, чувствовал Рип Ван Винкль[1], потому что мир, в котором я живу сегодня, совсем не тот, в котором я родился. Когда мне было около 49 лет, произошел перелом. С одной стороны оказалось прошлое, овеянное воспоминаниями об эпохе мира и богатства, когда короли надежно восседали на своих тронах, а в Европе было три империи и четырнадцать монархий. С другой стороны, настоящее, возможно, отрицающее наваждение, которое, как принято считать, окружало королевскую семью от колыбели до могилы, но, тем не менее, богатое переживаниями трагедии и комедии, радости и печали, которые никогда бы не вышли из-под контроля при прежней схеме.

Я достаточно удачно рассчитал свое прибытие в этот мир. Я родился младшим в семье из восьми человек; настолько поздно, что спартанская дисциплина детской ослабла после долгого перерыва, и родители встретили меня гораздо более снисходительно, чем любого из моих братьев и сестер. Двадцать лет отделяли меня от моего старшего брата Константина, и между Андреем, ближайшим ко мне по возрасту, и мной была пропасть почти в семь лет.

Моим отцом был король Греции Георг I[2], урожденный принц Датский Вильгельм, брат английской королевы Александры. В 1863 году он приехал в Афины, где основал новую греческую династию. Моей матерью была Великая княжна Ольга, дочь Великого князя Константина и внучка царя Николая I.

Я появился на свет в доме моего деда, Павловске, в России, в огромном и просторном зале, который преобразовали в спальню для моей матери. Первоначально это была мастерская императрицы Марии Федоровны, жены императора Павла I, которая увлекалась токарной обработкой слоновой кости, и там до сих пор находилось несколько образцов ее работ и инструменты, которыми она пользовалась, — предметы моего непрекращающегося интереса во время визитов к бабушке и дедушке.

В возрасте двух месяцев я отправился в свое первое морское путешествие. Оно могло стать последним, поскольку королевская яхта, которая должна была отвезти меня и мать обратно в Афины, попала в ужасный шторм на Черном море. В течение нескольких часов мы качались, не имея возможности пройти к Босфору, сопровождавший нас крейсер безнадежно унесло в сторону. Он обнаружился только двенадцать часов спустя и не без труда взял нас на буксир.

Я, конечно, мирно спал, несмотря на весь этот шум, но мама была совершенно измотана, когда мы сошли на землю, а моя няня-крестьянка громко оплакивала неудачное знамение для принца, который так стремительно прибыл в свою страну. Оглядываясь на свою жизнь, я должен признать, что ее опасениям, похоже, было какое-то оправдание.

Мои первые годы я провел во дворце в Афинах, большом здании из белого мрамора с лепниной, построенном примерно в 1850 году предшественником моего отца, королем Оттоном[3], который был баварским принцем. Дворец был ужасен — напоминал огромную картонную коробку, но находился на холме, возвышающемся над городом, и обладал определенным величием. По современным стандартам он был очень неудобен. Во всем доме была только одна ванная, и никто никогда не принимал в ней ванну по той простой причине, что водопроводные краны почти никогда не открывались, а в тех редких случаях, когда их удавалось открыть, из них сочилась тонкая струйка воды, в которой мрачно плавали трупы тараканов и других странных насекомых.

Поэтому каждое утро в комнату приносили жестяные кадки, и в них мне и моим братьям приходилось окунуться в холод. Я обычно лежал в теплой постели, ожидая своей очереди, внутренне давая клятву, что, если бы я был королем, то отменил бы купание в своей стране. Так я ждал до тех пор, пока мой наставник не приходил и не вытаскивал меня из постели.

Зимой, когда проливные дожди омывали улицы и каждая бурная река и ленивый ручей превращались в стремительный поток, холод во дворце был почти невыносимым. Ветер свистел по коридорам и врывался в большие залы. В некоторых комнатах были камины, а в других — керамические печи, которые излучали сильный, но концентрированный жар, так что вы поджаривали ту сторону, которая оказывалась ближе всего к ним, но дрожали от холода с другой стороны. Для освещения мы использовали масляные лампы, подвешенные к потолку или установленные на столах в самых неожиданных местах. От них исходил резкий запах и тонкий синий дым, от которого иногда слезились глаза.

Но, несмотря на свои недостатки, дворец в Афинах тогда был для меня прекрасным местом. Может ли что-нибудь, что мы встретим в дальнейшей жизни, когда-либо быть равным воспоминанию о первом доме? Замок это или четырехкомнатный коттедж, не имело значения; его стены окружали наш мир. Независимо от того, что могут принести нам годы, мы всегда будем оглядываться на это безопасное и неизменное в калейдоскопе жизни место.

Дворец сам по себе доставил бы удовольствие любому ребенку. Длинные темные галереи и неиспользуемые комнаты бесконечно привлекали воображение. Огромный вестибюль с массивными каменными колоннами и парадной лестницей, которая использовалась только для государственных мероприятий — приема иностранных королевских особ, свадеб или придворных балов, — идеально подходили для игр в прятки.

Затем — удовольствие от езды на велосипеде по огромным бальным залам, простирающимся по всей длине дворца! Отец, хотя он обычно был достаточно сдержан, чтобы внушать всем трепет перед ним, был лучшим из товарищей по играм, и его обычно можно было убедить возглавить процессию, движущуюся по залам, а за ним — вся семья в порядке старшинства — я замыкал ее. Мы шествовали величественно до тех пор, пока, как правило, не сталкивались друг с другом и не падали на пол, некоторые из нас вздрагивали от смеха, другие от боли от синяков.

Личные покои отца находились на первом этаже и вызывали разные ассоциации: кабинет, куда нас отправляли для внушения, когда это было необходимо, длинная узкая комната с застекленными моделями кораблей, к которым нам не разрешалось прикасаться, но мне никогда не надоедало смотреть на них; большая гостиная, украшенная синим штофом и орехом, где мы всегда обедали, когда не было гостей.

Выше, на втором этаже, располагались семь комнат моей матери, ее спальня и гардеробная, три гостиных, в одной из которых мы собирались на ланч, небольшая библиотека, гардеробные и длинная узкая галерея, где дамы ожидали, когда приходили на аудиенцию. Вдоль стен этой галереи стояли ряды бронзовых бюстов всех членов династии Романовых, казавшихся моим детским глазам неприятно суровыми и живыми. Я бесконечно предпочитал уютную библиотеку с ее привлекательными книжными полками, на некоторых из которых мне разрешалось брать книги, или небольшую гостиную с фотографиями кораблей и морскими сувенирами, подаренными моей матери моряками, там был фонарь, светящийся изнутри, изобретательно сделанный из негативов пленок.

Мои первые годы были достаточно спокойными, потому что я никоим образом не был особенным ребенком. То, что я был младшим в семье из восьми человек, не способствовало чувству собственной значимости, и всякое буйство было бы строго пресечено моими братьями. Я ел и спал, учился столько, сколько мне было положено, большую часть дня играл со старшим сыном моего брата Константина Георгием (впоследствии королем Греции Георгом II), который родился на два года позже меня. Мы стали верными друзьями и в любом споре всегда выступали против остальных членов семьи.

Ни у кого не могло быть более простой семейной жизни, чем наша. Мои родители никогда не соблюдали строгий этикет, делавший жизнь обузой для большинства королевских детей нашего поколения. Нам не разрешалось осознавать наш статус, кроме как в связи с обязанностями, которые он влек за собой, и, следовательно, никто из нас не рассматривал его как повод для гордости.

Главной фигурой в моей детской была англичанка миссис Лонг, и она определенно не питала ложных иллюзий относительно привилегий королевского происхождения. Она верила в старое доброе утверждение о безоговорочном повиновении старшим, и каждое нарушение правил каралось пощечиной.

Нас с пеленок учили делать все самостоятельно. Вскоре я овладел искусством одевания, но неизменно приходил в отчаяние из-за шнурков. Я нетерпеливо связывал их узлом в утренние часы, надеясь, что они пройдут проверку, но затем к вечеру начиналась борьба, чтобы их развязать. Призыв о помощи означал признание поражения, поэтому в конце концов я нашел простое решение — разрезать узлы. Это удавалось до тех пор, пока няня не осознала, что ни один нормальный ребенок не нуждается в новых шнурках для обуви каждый день, и мое преступление было раскрыто.

Меня ругали, но безрезультатно, и наконец обратились к маме. Она обсуждала ситуацию, пока я напряженно слушал, притаившись за дверью. «Не знаю, что мы можем сделать с ребенком… — сказала мама. — На самом деле покупать столько шнурков для обуви очень дорого, и мы не можем себе позволить продолжать это делать».

Я был очарован этим новым аспектом. Больше никаких шнурков для обуви! Но потом я подумал, что мои незашнурованные ботинки непременно привлекут внимание отца. Возможно, он даже откажется брать меня с собой на прогулку по саду! Пришло раскаяние. С того дня я победно боролся со шнурками.

Одно из моих самых ранних воспоминаний — смерть сестры Александры после рождения ее сына Дмитрия. За несколько лет до этого весь Санкт-Петербург еп féte[4] ее брак с Великим князем Павлом[5]; никогда еще свадебную корону Императорской семьи не надевала более красивая невеста.

Моей единственной эмоцией было крайнее раздражение, потому что родители сразу же уехали в Россию, а няня плакала целыми днями и не хотела со мной играть. Слово «смерть» не имело значения для безмятежной мудрости трех лет. Моей вселенной была жизнь, и, хотя я многому научился с тех пор, но не изменил своего мнения.

Поездки в Россию вместе с мамой венчали мое представление о блаженстве. Заранее я лежал без сна по ночам, предвкушая ожидаемые мной удовольствия. Я так хорошо знал, какими они будут, и поэтому, как и все дети, ценил их еще больше, потому что только по мере взросления мы стремимся к разнообразию. Это было то время, когда повторение не утомляло, а сказка, которую мы слушали, пока не выучивали ее наизусть, всегда была лучшей.

Великолепный Императорский поезд, ожидавший нас в Севастополе, был одним из самых ярких впечатлений путешествия. С его роскошно обитыми салонами, толстыми коврами и комфортабельным вагоном-рестораном он казался настоящим сказочным поездом, в отличие от примитивного транспорта в Европе. Настоящие кровати, покрытые тонкими льняными простынями и шелковыми перинами, вызывали у меня неизменное восхищение, особенно кровать моей матери, которая свешивалась с потолка в своего рода сети. Мы продвигались плавно и уверенно, потому что все российские дороги были построены с широкой колеей и после того, как произошла авария с поездом императора Александра III[6], скорость всех императорских поездов снизилась до двадцати миль в час.

На каждой станции, где мы останавливались, на платформе нас встречали официальные лица, чтобы поприветствовать мою маму и вручить ей цветы, фрукты и конфеты. Через три дня такого увлекательного путешествия мы приезжали в Павловск, в дом отца моей матери, Великого князя Константина[7], и бабушка[8], обнимая меня, велела «пойти и открыть сверток, который я найду в своей спальне». Это был великолепный момент, потому что, хотя у меня хватало такта не упоминать об этом, я всю дорогу только и думал об этом свертке, гадая, что я в нем найду. Как бы то ни было, это всегда оказывалось именно то, чего я хотел, потому что бабушка, используя тот особый дар, свойственный всем бабушкам, неизменно угадывала правильно.

Бабушка была очень красивой женщиной даже в старости. Она была урожденной принцессой Саксен-Альтенбург-ского королевского дома, известного красавицами, и она не была исключением. Особенно она гордилась своей тонкой талией и крошечными ножками, и, чтобы убедиться, что они не увеличатся, она каждую ночь спала в тесных корсетах и туфлях. У нее были ножи для бумаги из серебра и слоновой кости, сделанные по форме ее ноги, и она дарила их друзьям и родственникам.

Она проводила долгие часы за своим туалетом, всегда была безупречной в любое время дня и ночи и держалась так прямо, будто к спине у нее был привязан шомпол.

В своем роскошном русском придворном платье она была особенно прекрасна.

Я помню, как в десять лет меня взяли на открытие памятника императору Александру II в Москве[9]. Весь двор был в парадных нарядах: Царь и Царица, Великие князья и Великие княгини. Но я с трудом мог отвести взгляд от бабушки, которая выглядела так, будто сошла со страниц одной из моих сказок. Ее платье было из золотой ткани, скроено традиционным способом, с обтягивающим лифом и шлейфом длиной в несколько ярдов. На голове у нее был золотой головной убор — кокошник, расшитый драгоценностями, и к нему была прикреплена кружевная вуаль, спускавшаяся ей на спину и спадающая поверх шлейфа. Как и у всех других Великих княгинь и княжон, у нее был паж, который нес шлейф. Все эти пажи были мальчиками из хороших семей и выбирались среди воспитанников Пажеского корпуса. Они носили нарядную форму, состоящую из белых штанов, черных камзолов с золотой тесьмой и черных касок с развевающимися белыми конскими гривами. Помню, я им очень завидовал.

Отец моей матери, Великий князь Константин — довольно призрачная фигура. У меня он ассоциируется с чувством страха. За год или два до моего первого визита в Павловск у него случился инсульт[10], после которого он потерял дар речи и был частично парализован, поэтому его возили по парку в маленькой карете, запряженной старым пони. Наутро после нашего приезда я, глядя на эту карету у крыльца, влез в нее, намереваясь управлять ею сам. Через несколько минут дедушку вывели из дома, и, обнаружив меня там, он издал серию ужасающих криков. Возможно, бедный старик был недоволен тем, что я забрался туда без разрешения, более вероятно, он хотел меня поприветствовать, но, что бы это ни было, я так испугался, что с воплем убежал в дом, и меня с трудом уговаривали подойти к нему в течение нескольких дней.

Всю жизнь у него был вспыльчивый характер, а в старости начались порывы гнева, которые тревожили окружающих. Даже бабушка не всегда могла его усмирить.

В доме, граничащем с Павловским имением, жила дама, которая долгое время была спутницей его светлых часов, и у него был обычай навещать ее во время его утренних прогулок[11]. Бабушка не одобряла этих посещений, о которых должным образом сообщил старый кучер[12], служивший в семье много лет, но ее возражения не принимались во внимание. Наконец она отдала строгие приказы доктору и адъютанту, сопровождавшим деда в поездках: ни при каких обстоятельствах нельзя было везти Его Императорское Высочество в направлении дома леди.

На следующее утро дедушка, как обычно, сел в карету, и они поехали. Вскоре он заметил, что едут они другим маршрутом. Он громко крикнул, но кучер не обратил на него внимания, а врач и адъютант были поглощены изучением пейзажа.

Дед крикнул еще громче, стукнул палкой по дверце кареты, указал в сторону дома. Они повернулись с невозмутимой невинностью на лицах. «Да, действительно, Ваше Императорское Высочество, в этом году листья очень рано пожелтели». И карета спокойно продолжала свой путь.

Чем больше он кричал и жестикулировал, тем меньше ему казалось, что он способен передать им свое возмущение.

В конце концов он отказался от этих попыток и сидел молча. Но, видимо, он делал выводы.

Они возвратились с прогулки на час раньше обычного. Бабушка ждала их с торжеством в глазах. Она подошла к экипажу с милой приветливой улыбкой. Дед ответил на это такой же улыбкой. Но как только она подошла к нему, он схватил ее за волосы и взмахнул палкой. Прежде чем кто-либо смог его остановить, он отвесил ей чувствительный удар!

Павловский дворец изначально представлял собой небольшой квадратный дом в стиле русского ампира, построенный императором Павлом для его жены Марии Федоровны. С тех пор дворец расширился двумя крыльями, образовавшими огромную подкову, окружающую широкий двор.

Все богатства искусства и роскоши того периода были вложены в его обстановку. В каждой комнате находились бесценные картины и исторические сокровища, которые порадовали бы сердца музейных сотрудников. На стенах висели Рембрандт, Ван Дейк и Грез, бронзовые дверные ручки были созданы Гутьером. Весь фарфор был подлинным, старинным севрским, привезенным из Парижа молодым Великим князем Павлом и его женой, в память об их пребывании в качестве графа и графини Северных при дворе Людовика XVI и Марии-Антуанетты[13].

В Павловске было много отзвуков преклонения Марии Федоровны перед несчастной королевой Франции. Сады с их статуями и театры под открытым небом, молочные фермы, деревенские мельницы и храмы, разбросанные повсюду, очевидно, были навеяны Версалем.

Одна арочная галерея выходила в сад, где мы часто обедали летом. За несколько лет до моего рождения бабушка пережила там ужасный случай.

Однажды вечером она шла через галерею на обед, сопровождаемая двумя адъютантами, когда все трое увидели женщину, идущую к ним вдали. Она была одета в белое с головы до пят, но в ее внешности не было ничего необычного, и они посчитали ее одной из дворцовых служанок. Только потом они вспомнили, что ее шаги были беззвучными. Света от угасающего дня, проникающего через арки, было еще достаточно, чтобы они могли ясно видеть ее приближение.

Когда она оказалась в нескольких футах от них, она остановилась, подняла голову и посмотрела прямо на мою бабушку. Никто из них не мог подробно описать ее лицо, они могли только сказать, что оно было полно неописуемого зла и недоброжелательности. Встретив ее взгляд, бабушка была так напугана, что стояла как вкопанная, буквально не в силах пошевелиться. Затем одним быстрым прыжком женщина бросилась на нее, словно собиралась ударить ее.

При этом два адъютанта, оцепеневшие от удивления, пришли в себя и немедленно заслонили бабушку, став перед ней с раскинутыми руками. Но, к своему изумлению, они схватились за воздух. От незнакомки не было и следа; она исчезла так же загадочно, как и явилась.

Бабушке, которая едва не упала в обморок, помогли вернуться в ее покои, где фрейлины приводили ее в чувства. Они вздрогнули, когда она рассказала им о произошедшем… «Вы видели Белую Даму.» — сказала ей одна из фрейлин, чуть не потерявшая сознание от испуга. Она слышала о таинственном древнем призраке, который, появляясь в разных странах, является предвестником горя для членов королевских домов.

На следующий день после явления Белой Дамы заболел младший сын бабушки. Менее чем через неделю он умер[14].

Императрица Австрии Елизавета[15] во время одного из своих визитов в Грецию рассказывала моей матери, что она тоже видела Белую Даму незадолго до трагической смерти эрцгерцога Рудольфа[16]. Призрак явился ей во дворце Шенбрунн однажды вечером при тех же обстоятельствах, в которых его видела моя бабушка. «И я знаю, что она снова придет ко мне перед моей смертью…» — добавила императрица.

Не знаю, исполнилось ли это пророчество[17].

Я был ребенком, когда императрица приезжала в Афины, и видел ее всего один или два раза, но я помню ее ярче, чем многих людей, которых я знал гораздо лучше. Думаю, то же самое было со всеми, кто с ней общался. Ее красота и энергичность производили неизгладимое впечатление.

Она была так очарована Грецией, что решила построить виллу на Корфу. Едва ли она могла бы найти более красивое место — примерно в двенадцати милях от города, на высоком холме с видом на море с одной стороны и гряду гор — с другой. Но ей даже не пришло в голову изучить план здания, и она дала архитектору карт-бланш. Поэтому вместо простого коттеджа, который она хотела, он построил огромный и аляповатый дворец, щедро украшенный фресками, статуями и бронзой всех мастей[18]. Слышал, что это злодеяние обошлось правительству Австрии в двенадцать миллионов крон.

Всю жизнь императрица боялась потерять красоту. С годами это стало навязчивой идеей. Каждое утро ее великолепные каштановые волосы, которые она собирала в две большие косы, намотанные вокруг головы, расчесывали часами.

Эти причесывания были торжественным ритуалом. Волосы, выпавшие при этом, тщательно собирались и преподносились Императрице на серебряном подносе. Если их число оказывалось слишком большим, весь день для нее был омрачен.

Однажды капитан русской канонерки сообщил, что видел яхту, заходящую в гавань Пирея с сидящей на палубе женщиной, чьи волосы доходили до пят, а двое слуг стояли позади нее, расчесывая ее. «Это могла быть только императрица Австрии…» — сказал мой отец, когда услышал эту историю.

Позже в тот же день ко дворцу подъехала карета, и сообщили о загадочном посетителе, женщине, которая не желала назвать свое имя. Это была, как мы и ожидали, императрица Елизавета.

Она настаивала на соблюдении строгого режима инкогнито, пока была в Греции, хотя в этом не было необходимости, поскольку все знали, кто она такая.

Она не любила фотографироваться и остерегалась посторонних взглядов — и всегда носила с собой большой веер, чтобы в случае необходимости разворачивать его и прятать лицо от прохожих.

Императрица была прекрасной женщиной во многих отношениях, я думаю, гораздо прекраснее, чем ее изображает большинство биографов. Умная, проницательная, чувствительная, она обладала всеми качествами, чтобы стать великой императрицей. Но ей трагически не хватало чувства меры. Даже в мелочах повседневной жизни она не знала умеренности. Она не могла заниматься чем-либо, не превращая это в манию.

Находясь на Корфу, она решила выучить греческий язык, хотя приехала туда отдыхать. Греческий язык сложен, и его изучение вряд ли можно рекомендовать как успокаивающее занятие. Императрица, конечно, не считала это таковым ни для себя, ни для кого-либо еще, потому что она измотала своих двух учителей, графа Меркати и мистера Христоманоса. Каждый день она проходила десять или двенадцать миль с одним из них, всю дорогу разговаривая по-гречески, и даже во время церемонии расчесывания волос один из них всегда присутствовал и читал ей.

Ее фигура стала для нее еще одной навязчивой идеей. Хотя она была чрезмерно стройной, когда приехала в Грецию (она весила, я полагаю, всего семь стоунов[19]), ни одна голливудская кинозвезда не смогла бы придерживаться ее спартанского режима. Постоянная диета делала ее раздражительной и подавленной. Даже когда она обедала с моими родителями, она обыкновенно не ела ничего, кроме салата и фруктов, и сразу же после этого начинала одну из своих утомительных прогулок, скользя по земле, словно беспокойное красивое привидение.

Еще одно воспоминание из моего детства — землетрясение в Греции в 1894 году[20]. С тех пор я пережил несколько, но это, хотя и не самое сильное, было страшнее, чем другие, потому что оно продолжалось две недели.

Самым любопытным фактом было то, что оно началось в Страстную пятницу, как раз в тот самый момент, когда Евангелие дня читалось в церквях по всей стране. Тысячи людей слушали слова: «…и земля содрогнулась, и завеса в храме разорвалась надвое», когда почувствовали, как земля вздымается под их ногами, и увидели покачивающиеся над ними каменные столбы.

В полностью забитых церквях Афин случились ужасающие сцены, поскольку десятки людей были растоптаны насмерть в безудержном стремлении пробраться к выходу. Паника нанесла гораздо больший урон, чем землетрясение.

Я не знаю ничего страшнее землетрясения. Странная, давящая тишина, которая предшествует этому, когда ни один лист не шевелится на деревьях; море кажется абсолютно спокойным и зловещим; раздается тоскливый вой собак; чувство страха, которое, кажется, передавалось всем живым существам, подчиняясь некоему глубинному первобытному инстинкту. А затем финал — могучий грохот, похожий на стон какого-то огромного монстра, тошнотворная дрожь земли; крики мужчин и женщин; крушение зданий, равняющихся с землей пережившей слишком много эпох, чтобы сосчитать людей, которые строят на ней свои жалкие жилища.

Я наблюдал за этим первым землетрясением из укрытия, каким мне тогда казался кабинет отца. Я помню, как стоял на диване в белом пикейном платье с синим поясом, рука отца крепко обнимала меня, он дрожал с головы до ног, но все же я был полностью уверен, что он сможет защитить меня.

Конечно, мне было всего пять лет, и я видел в нем Верховное Существо моего маленького мира, но он внушал то же чувство уверенности всем, кто его знал.

В первые годы своего правления он столкнулся со многими трудностями, поскольку положение короля было больше похоже на положение усыновленного ребенка, избалованного добротой с одной стороны и обвиняемого в том, что он чужак — с другой. Он сам это понимал. Его любимым утверждением для нас было: «Вы никогда не должны забывать, что вы иностранцы в этой стране, но вы должны заставить их забыть об этом».

Ему было всего восемнадцать лет, он все еще учился в Военно-морской кадетском училище Копенгагена, когда за ним послал двоюродный дедушка, король Дании Фредерик VII[21], и сказал, что прибыла депутация из Афин, чтобы предложить ему корону Греции и что он должен ее принять.

К тому моменту ценность короны заметно поубавилась, так как она безуспешно предлагалась по всей Европе в течение нескольких месяцев. Опыт короля Оттона, единственного правителя, который был у греков с момента их освобождения от четырехсотлетнего подчинения турецкому игу, не внушал оптимизма, поскольку его правление было бурным со дня его восшествия на престол в 1833 году до его свержения тридцать лет спустя. Внутриполитические интриги, с одной стороны, и вмешательство великих держав-покровительниц, Франции, Англии и России, с другой, сделали его задачу невыполнимой.

Поэтому найти преемника было нелегко. Корону предлагали сыну королевы Виктории, герцогу Эдинбургскому[22], а также бельгийским и немецким принцам, но все они отказались от нее.

Затем Греческое Национальное Собрание, подстрекаемое державами-покровительницами, решило сделать еще одну попытку и отправить делегацию в Копенгаген, чтобы пригласить принца Вильгельма, сына принца Дании Кристиана, племянника короля, взойти на трон.

Мой отец хотел отказаться, как и другие принцы. Перспектива править далекой страной и беспокойным народом, язык которого он даже не знал, не приводила его в восторг. Кроме того, это означало отказ от избранной им карьеры на флоте, а он был прирожденным моряком и больше всего любил море.

Его отец тоже считал, что следует отказаться, но старый король был непреклонен. Между ним и его племянником были жесткие споры.

— Я говорю вам, что моего мальчика не заставят ехать в Грецию…

— Хорошо, тогда, если вы не позволите ему уехать, я прикажу вас застрелить.

Послали за Вильгельмом, поставили его перед фактом. Он молча слушал все, что они говорили.

— Я хотел бы подумать над этим в течение часа. — сказал он.

Итак, он отправился в сад и там в одиночестве принял решение, навсегда отказавшись от мира и безопасности Дании и своей заветной мечты о море.

На следующий день король принял греческую делегацию во дворце, и датский принц Вильгельм официально принял титул короля эллинов Георга I.

На церемонии он выглядел очень красивым, как рассказывала мне бабушка спустя долгое время: высокий и прямой, в форме датского адмирала, он казался старше и серьезнее своих лет. Он не подал виду, каких усилий стоило ему это решение.

В октябре 1863 года он отправился в свое новое королевство и начал изучать язык и обычаи своих подданных. Первые четыре года своего правления он никогда не покидал страну. Вместо этого он путешествовал по Греции, свободно общаясь со всеми классами людей.

Он привез с собой нескольких датских советников, в том числе графа Шпонека[23], но тот пробыл в Греции недолго, так как старый государственный деятель был слишком склонен к диктатуре. Греков возмущало его чувство собственного превосходства, и мой отец счел, что верность Греции превыше всего. Он никогда не позволял никому критиковать своих министров, и нам никогда не разрешалось говорить о политике дома. Он очень мудро отказался вмешиваться в партийные споры, ибо любовь к политическим интригам погубила греков.

С самого начала он показал отличное понимание своих подданных. Они не всегда заслуживали доверия, но он безоговорочно доверял им, и его уверенность покорила их сердца.

Он был прирожденным правителем, так как обладал силой характера и не боялся ее показывать, хорошо разбирался во всех вопросах и не колеблясь высказывал свое мнение, чего бы это ни стоило. У него был инстинкт к государственной мудрости и он дружил с величайшими государственными деятелями своего времени, но во всех делах поступал искренне. Самые скромные из его подданных знали, что они могут обратиться к нему напрямую. Он часто заходил в дома своих подданных, разговаривал с ними, как с равными, давал советы, если они просили об этом, решал их проблемы, если мог.

Ни один человек никогда не работал больше, чем он. Его «рабочий день» никогда не был короче десяти часов и зачастую длился двенадцать или даже двадцать четыре часа, если возникал кризис.

Каждое утро он вставал в 7:30 и до завтрака, то есть до 9:30, просматривал переписку. После этого начинались совещания с домашним персоналом, проверялись счета, выдавались указания для приема гостей. Затем он шел в свой кабинет и проводил остаток утра, принимая министров и давая аудиенции. До обеда он часто принимал от пятидесяти до шестидесяти человек, так как любому, кто хотел его увидеть, достаточно было написать свое имя в книге аудиенций — и встречу назначали. Днем, если не нужно было открывать больницу или школу или посещать общественное собрание, приходилось иметь дело с перепиской. Рутинную работу выполняли секретари, но отец предпочитал писать большую часть писем самостоятельно. Обычно ему удавалось выкроить свободное время, час или около того в день, когда он выходил гулять или кататься с одним из нас. В первые годы брака мама всегда ездила с ним, но потом у нее ухудшилось зрение, и ее место заняла сестра Минни[24].

У отца никогда в жизни не было полицейского телохранителя. В город он выезжал с одним из нас или с адъютантом.

В 1898 году, когда отец ехал в экипаже с моей сестрой Минни, случилось покушение. Внезапно двое мужчин выскочили с тротуара на дорогу, присели там с винтовками и открыли по ним огонь. Пуля просвистела через шляпу кучера, другая задела ногу лакея.

Минни, охваченная любопытством, осматривалась по сторонам. Отец схватил ее за шею и одной рукой прижал к полу кареты, а другой злобно тряс тростью в сторону нападавших.

Присутствие духа кучера спасло ситуацию, потому что он погнал лошадей и покинул зону досягаемости пуль прежде, чем кто-либо из них был ранен. Потенциальных убийц поймали, судили и признали фанатичными анархистами[25].

Единственным результатом инцидента было то, что король стал более популярным в Греции, чем когда-либо прежде. Народ построил церковь на том месте, где было совершено покушение на жизнь короля, и огромные толпы людей благодарили Бога за его спасение.

Мама всегда хранила кольцо сбруи, через которое прошла пуля. Ее тревожили опасения за безопасность отца, хотя она никогда о них не говорила.

Ни один брак не был более искренним, чем брак моих родителей. Отцу было всего двадцать два года, когда, по уговорам своих советников, которые настаивали на необходимости королевы для страны, он поехал в Россию, чтобы найти супругу. Но той, кого он выбрал, была маленькая пятнадцатилетняя Великая княжна Ольга, которая не завершила учебу и с которой он случайно виделся лишь однажды, когда был в гостях у ее родителей[26]. С этого момента его судьба была решена. Через несколько месяцев они обвенчались. Невеста была еще совсем ребенком и привезла с собой в новую страну своих кукол.

Перед въездом в Афины она надела платье в греческих синем и белом цветах, и толпа на улице громко приветствовала ее. Ее застенчивая молодость и красота покорили в тот день впечатлительные сердца греков, и, несмотря на все превратности судьбы нашей династии, королева никогда не теряла любви народа.