Мемуары

Глава XIII Первая поездка в США. — Смерть короля Константина. — Смерть моей первой жены

Приехать в Америку из Европы — это как найти свежую зеленую ветку в букете увядающих оранжерейных цветов. Она так полна сока, молодости, жизненной силы, обладает тонизирующим эффектом холодного душа в жаркий день. Даже воздух бодрит, словно шампанское. Это единственная известная мне страна, где вы можете напряженно трудиться, лечь спать в любое время ночи и проснуться на следующее утро свежим, как маргаритка. Должен признаться, что являюсь убежденным поклонником Америки и американцев, и ничто не радует меня больше, чем когда меня принимают за одного из них. Мне нравится абсолютная независимость другой стороны Атлантики, ее свобода от обмана. Даже ее грубость, так как она происходит от повышенного интереса к жизни, что контрастирует с остальным миром, который имеет тенденцию становиться все более изнеженным и сухим по мере того, как стареет.

Зимой 1922 года я впервые побывал в Соединенных Штатах, это было через несколько недель после изгнания брата Андрея из Греции. Той осенью мы присутствовали на свадьбе сына моей жены, Уильяма Б. Лидса-младшего, и моей племянницы Ксении, дочери сестры Марии[249], в Париже. Мы сделали все возможное, чтобы убедить их отложить свадьбу до тех пор, пока они не станут старше, но они и слышать нас не желали.

В детстве они вместе играли, когда миссис Лидс жила в Кенвуде и приглашала мою сестру погостить у нее и взять с собой двух дочерей. Затем Уильяма Лидса отправили учиться в Швейцарию, и их пути разошлись до осени 1921 года, когда моя жена заболела и ей пришлось перенести очень серьезную операцию в Афинах.

Об этом сообщили ее сыну, и он приехал из Америки. Он остановился у нас в доме брата Николая и возобновил дружбу с Ксенией. Никто из нас не понимал, что происходит, пока однажды лунной ночью Уильям не одолжил мою машину, чтобы покататься. Сейчас молодые люди часто катаются в одиночестве при лунном свете, но я слегка встревожился, когда узнал, что он взял с собой Ксению.

Я отправился на покерную вечеринку. Около часа ночи нашу игру потревожил громкий стук в дверь, и вскоре вошел лакей с сообщением, что меня хотят видеть леди и джентльмен, не назвавшие своих имен. Я догадался, что это были Уильям и Ксения, и моей первой мыслью было, что они, вероятно, разбили машину и пришли, чтобы деликатно сообщить мне эту новость. Но, выйдя к входной двери, я застал их обоих сидящими в машине с сияющими лицами…

— Мы помолвлены и хотим, чтобы ты был первым, кто нас поздравил, — сказали они.

В обеих семьях воцарилось волнение. Уильяму исполнилось восемнадцать лет, Ксения была на два года моложе. Мы все по отдельности и вместе уверяли их, что они слишком молоды, чтобы задумываться о браке. Но они только отметали наши возражения и, наконец, пригрозили сбежать и отказаться от церемонии бракосочетания.

Обе матери, моя жена и сестра Мария, сдались первыми.

— Если они так к этому относятся, какой смысл им противодействовать? — философски рассудили они. — Они так молоды, что, вероятно, это не продлится долго. Но все же мы должны позволить им попробовать, иначе они всегда будут обвинять нас в том, что мы испортили им жизнь.

В результате в одно октябрьское утро мы все вместе провожали их сначала в американскую церковь, а потом в русскую и были свидетелями того, как они стали мужем и женой.

В декабре мы с женой и леди Сарой Уилсон[250] отплыли в Нью-Йорк. Путешествие было настолько трудным, что проходило среди омытых волнами палуб и страдающих от морской болезни пассажиров, не оставляя никакого связного впечатления, пока внезапно мы не оказались в гавани, где нашу каюту начали осаждать полчища из пятидесяти телерепортеров. Никогда в жизни мне не задавали столько вопросов, однако я ответил на них как мог, в конце концов мы сошли на берег и прошли таможню.

Но и тогда репортеры не оставили нас в покое, двое из них последовали за нами в отель и поднялись вместе с нами в номер. Это было во времена Сухого закона, и я добился явного триумфа, когда достал свою серебряную фляжку с виски, которую я наполнил еще на корабле. К тому времени, как мы втроем ее опустошили, мы стали хорошими друзьями и являемся ими по сей день. Между прочим, хотя я столько слышал о беззакониях американской прессы, мне никогда не доводилось видеть от нее ничего, кроме доброты. Я всегда считал репортеров самыми дружелюбными и человечными людьми, и они оказали мне много услуг.

23 декабря мы приехали в Нью-Йорк и на следующий день отправились к сестре моей жены, миссис Хендерсон Грин, у которой был восхитительный дом в колониальном стиле в Нью-Джерси. Мое первое американское Рождество было настоящим старомодным праздником, который, как мне казалось, существовал только на страницах Диккенса — со снегом, покрывающим деревья в парке, святочным поленом[251] и гигантской рождественской елкой, нагруженной подарками для всех.

Когда мы вернулись, в Нью-Йорке тоже лежал толстый слой снега, и холод напомнил мне зимы в России. Был сильный мороз, и тротуар перед гостиницей «Амбассадор», где мы остановились, был словно стекло, когда я отправился осмотреть город. Не обращая внимания на предупреждение привратника «ходить осторожно», я довольно бодро двинулся вперед и успешно преодолел скользкие ступени отеля. Но, пройдя несколько ярдов, я поставил пятку на небольшой предательский кусок льда и тотчас же начал крутить в воздухе пируэты. Затем, вместо ожидаемого падения, две сильные руки крепко схватили меня за плечи, и я услышал изящный ирландский акцент:

— Подождите, пожалуйста, пока я поставлю вас на ноги.

И через секунду я выпрямился, глядя в веселые голубые глаза полицейского, огромного светловолосого великана ростом не ниже шести футов четырех дюймов. Я поблагодарил его за своевременную помощь и, поболтав несколько минут, отправился дальше.

Он все еще был на своем посту, когда я вернулся через час, и дружески меня поприветствовал. Затем он тоже наступил пяткой на тот же самый кусок льда, с трудом удержал равновесие и начал делать в воздухе причудливые движения, как это делал я ранее. Я поспешил на помощь, но увы! Я не был ни таким высоким, ни таким сильным, как он, и мы вместе рухнули на землю, к радости зрителей. Мы оба встали, отряхнули одежду от снега и после этого подружились. Ни одно утро не проходило без хотя бы одного разговора. Он не моргнув глазом смотрел, как я вхожу и выхожу из своего любимого спик-изи[252], который был как раз напротив. Однажды, заметив, что я возвращаюсь оттуда с пакетом, упаковка которого лишь слегка скрывала очертания двух бутылок виски, он лукаво подмигнул:

— Надеюсь, сегодня вечером вы выпьете за мое здоровье!

Я уже привык крадучись спускаться по ступеням в подвалы за напитками, стучать положенное количество раз в закрытые двери и расписываться вымышленными именами в списках самых популярных баров. Но, хотя раздобыть спиртное было непросто, недостатка в выпивке не было, по крайней мере что касается нас, ибо добрые друзья, гордившиеся своим знакомством с самыми удачливыми бутлегерами, угощали нас вином и всевозможными напитками. Я посетил больше коктейльных вечеринок, чем когда-либо посещал в Европе, с той лишь разницей, что хозяин заверял нас, что все его напитки проверены. Я удивлялся этой предосторожности, пока на одной вечеринке не выпил коктейль из паленого алкоголя и не почувствовал себя ближе к смерти, чем когда-либо прежде или с тех пор.

Большая часть нашего двухмесячного пребывания в Соединенных Штатах той зимой прошла в одной длинной череде обедов, ужинов и танцев, во время которых я встречал разных людей, ожидающих, что я буду более или менее на виду. Я вполне привык к тому, что ко мне относятся скорее как к дикому зверьку, которого моя жена посадила в неволю. Я даже стал угадывать вопросы, которые мне неизменно задавали.

Жена забавлялась, наблюдая за моей реакцией на все это, потому что, хотя она и проводила много времени в Европе, все же обожала свою страну и показывала мне ее с большой гордостью. Она так часто рассказывала о своих американских друзьях, что я чувствовал, будто знал большинство из них задолго до нашей встречи, и все они встретили меня с распростертыми объятиями. Ни одна женщина не была так любима всеми, как она.

Через неделю после моего приезда вся колония греческих роялистов сплотилась вокруг меня. Я забыл, что Нью-Йорк — самая большая столица любой страны на свете, и был поражен не только количеством моих соотечественников, но и тем, что они расколоты на фракции так же, как и в Афинах. Если бы я захотел спрятаться там от греческой политики, у меня бы ничего не получилось. Пресса роялистов вела ожесточенные споры с прессой венизелистов, и первое, что я сделал, это оскорбил и тех, и других. Даже сейчас записываю историю с чувством вины.

Все началось с моего первого общения с газетчиками. Один репортер из газеты «Society», забрасывавший меня вопросами, спросил, как я оказался блондином.

— Вы выглядите абсолютно нордически, — настаивал он, — совершенно не похожи на грека.

Устав объяснять, что мой отец приехал из Дании, я решил, что на этот раз изменю ответ:

— А как, по-вашему, я должен выглядеть? Как маленький черный червяк? — спросил я.

На следующий день мое неудачное замечание, которое я сказал в шутку и никогда не собирался воспринимать всерьез, появилось в печати с отдельным заголовком и вполне естественно вызвало немало недовольства среди нью-йоркских греков. Более того, его подхватили все газеты венизелистов в Греции и дополнили ядовитыми комментариями по поводу того, как королевская семья относилась к своим подданным.

Одними из первых, с кем я познакомился в Штатах, были Уильям Рэндольф Херст и его жена[253], которые пришли пообедать с нами в отеле «Амбассадор». Помнится, поначалу я подумал, что он довольно скучен и достаточно зауряден, за исключением его пронзительных голубых глаз и странного эффекта его высокого голоса, исходящего из такого огромного тела. Но вдруг посреди обеда он начал говорить о Греции, которая, очевидно, очень его интересовала, и тогда я не только отметил его необычайное понимание европейской политики, но и оценил его большой личный магнетизм.

Херст придерживался точки зрения, которая в то время была почти уникальной, хотя с тех пор и стала общепризнанной. Она заключалась в том, что Греция стала жертвой неумелой секретной службы союзников и что короля Константина безжалостно принесли в жертву планам Венизелоса и его соратникам по французской дипломатии. Приехав из Европы, где во многих кругах к моей семье все еще относились с явной холодностью, я был рад встретить человека, способного видеть обе стороны картины. С тех пор мы подружились, и я часто обедал в их красивом средневековом доме[254].

Некоторые из американских домов, где я бывал, стали для меня откровением. Даже в императорских дворцах России я не встречал более прекрасных коллекций старинных картин, гобеленов и антикварной мебели.

Дом Джорджа Блюменталя[255] в Нью-Йорке, с его чудесной коллекцией церковных художественных ценностей, которую он собрал со всех концов света, показался мне фантастическим музеем. Куда ни посмотри, везде висели замечательные картины, многие из которых были из известных итальянских галерей, прекрасные статуи Богородицы и святых, изысканные распятия и миниатюры. Огромный зал, в котором он нас принял, изначально был двором старого испанского монастыря, а его крыша украшала испанский дворец во времена Фердинанда и Изабеллы. Перед Мадоннами горели свечи, специально расписанные узорами, скопированными со старых требников, воздух благоухал ладаном. Единственным модным штрихом была розовая вода, струившаяся из фонтана в центре зала. Оттуда мы переходили из одного зала в другой, в каждом из которых хранились еще более ценные сокровища, чем в предыдущем, пока не оказались в столовой. Она тоже была перенесена, на этот раз из нормандского коттеджа. На балконе висело огромное мрачное старинное распятие, с которого лик умирающего Христа печально смотрел на пирующих внизу.

Мы пробыли в Нью-Йорке всего несколько недель, когда я получил телеграмму, в которой сообщалось, что мой брат король Константин внезапно скончался в Палермо[256].

Итальянцы, которые были так гостеприимны к нему при жизни, позаботились о том, чтобы его последний путь был достойным короля. Герцогиня д’Аоста[257] и ее сын, герцог д’Апулья[258], немедленно отправились к овдовевшей королеве Софии и с величайшей добротой и сочувствием взяли на себя все хлопоты. Гроб сначала доставили в Неаполь, где отслужили отпевание, а затем перенесли на место упокоения в крипту Русской церкви во Флоренции.

Король Константин проехал по улицам Неаполя на лафете в сопровождении войск, как он и хотел. Это были не его собственные войска, не те, кого он вел к победе в Балканских войнах, но у смерти нет национальности, а есть только «славное общество храбрых», и поэтому царь-солдат, умерший в изгнании, был удостоен последних почестей от солдат приютившей его страны.

Мой брат Андрей и его супруга как раз направлялись к нам в Соединенные Штаты, когда получили по корабельному телеграфу известие о смерти короля Константина. Это омрачило радость нашей встречи.

Различные греческие фракции в Нью-Йорке восприняли известие со смешанными чувствами. Венизелистская пресса на этот раз промолчала. Роялисты открыто оплакивали короля и посещали поминальные службы по нему. Вся любовь, которая когда-то горела в сердцах его подданных, казалось, возродилась после его смерти, и мы видели много трогательных проявлений сочувствия.

Нас даже попросили присутствовать на поминальной службе в Монреале, проводимой тамошней греческой колонией, и одним холодным февральским утром мы с братом Андреем, его женой, а также мистером Штукером сели на поезд и отправились в Канаду. Моя жена была нездорова и не поехала с ними.

Нас встретили на вокзале с королевскими почестями, отель «Ритц», где мы остановились, был украшен флагами, и даже горничные выстроились в коридоре, словно почетный караул. Во время службы церковь была переполнена, а после нее мы позавтракали в гостинице, хотя и не могли насладиться завтраком, потому что каждые несколько минут нам приходилось принимать какую-нибудь делегацию, а затем следовали долгие паузы для речей и презентаций, пока еда на наших тарелках остывала. Никогда еще я не видел столько делегаций стариков, молодых женщин, детей, приносящих букеты. У моей невестки было так много цветов, что мы едва смогли их унести. Теплота и искренность происходящего были очаровательны. Невозможно вообразить более добрых людей. Одна дама, которую нам представили, проехала пятьдесят миль только для того, чтобы одолжить нам свою машину. Поскольку она не говорила по-английски, а мы не могли понять ее канадско-французский язык, нам пришлось вести беседу с помощью переводчика. Она рассказала, что ее бабушка была гречанкой и что ее всегда так тянуло в эту страну, и она с интересом следила за ее судьбой.

После двух дней в Монреале и добросовестного осмотра достопримечательностей с сэром Мортимером и леди Дэвис, которые были там в то же время, мы вернулись в Нью-Йорк. В то время для нас не было и речи о развлечениях, поскольку все мы были в трауре, но мы посетили несколько главных городов Соединенных Штатов и встречались с разными людьми.

Мы побывали в Вашингтоне, познакомились с дипломатическим корпусом и посетили несколько неофициальных приемов, устроенных в нашу честь.

На одном из них меня познакомили с милой пожилой дамой, хозяйка представила меня как принца Христофора Греческого, услужливо добавив для сведения: «Сын короля Греции». Я сел на стул рядом с ней, и мы поговорили несколько минут. Вскоре она спросила меня, сильно ли отличаются греческие обычаи от американских… Я ответил, что многие из них очень отличаются.

— Должно быть, — сказала она, серьезно обдумывая ответ. — Например, я только что заметила, что ваш отец был мистер Кинг, а вы — мистер Принц. Разве в вашей стране сын не носит фамилию отца?

Во время визита в Палм-Бич нам удалось устроить небольшую семейную вечеринку, на которой были: я и моя жена, ее сын Уильям Лидс и его жена, мой брат Андрей и моя невестка, а также леди Сара Уилсон. Мы остановились в гостинице «Понсиана», огромном заведении, полностью построенном из дерева. В ней было тринадцать миль коридоров, в которых легко заблудиться. Нам потребовалось десять минут, чтобы спуститься из наших комнат на обед, и мы завидовали персоналу, который носился по коридорам на велосипедах. Я не знал покоя с тех пор, как заметил большой стальной крюк, прочно вбитый в стену у окна, и, когда спросил горничную о его назначении, она объяснила, что он прибит на случай пожара, чтобы привязать к нему веревку, связанную из постельного белья, и спуститься вниз! Я мрачно взглянул вниз на отвесную стену высотой шестьдесят футов (до земли не достанут никакие простыни) и выразил надежду, что эта конструкция из кипариса не загорится во время нашего пребывания. Но мне не пришлось долго переживать, так как мы пробыли там всего двадцать четыре часа, когда жена получила известие о смерти ее невестки, и мы возвратились в Нью-Йорк.

Те месяцы в Америке, которые могли бы быть такими счастливыми, для меня были наполнены страданием из-за ужасной тайны, тайны, которой я не мог тогда поделиться.

После первой операции моей жены в Афинах хирурги послали за мной и сказали, что она страдает от самой ужасной болезни, которая когда-либо поражала человечество — рака. Ее прооперировали и сделали все возможное, чтобы продлить жизнь. Быть может, даже дали многолетнюю передышку, но с тех пор всегда присутствовал страх, что однажды…

Так что следующие два года я мог только держать все при себе, подавлять тревогу и надеяться, даже вопреки всему. Прежде всего я был полон решимости сделать все, чтобы она никогда не узнала правду. Так я мог по крайней мере дать ей душевное спокойствие, если не мог сделать ничего другого. В Париже, куда мы отправились после недолгого пребывания в Америке, я потерпел полное поражение.

Однажды днем я отсутствовал и, когда вернулся в «Ритц», где мы остановились, нашел жену в ужасном нервном состоянии. Подруга, которая пила с ней чай, спросила ее, правда ли, что в Афинах ее прооперировали от рака!

— Христо, я знаю, ты меня не обманешь, — умоляла она меня. — Скажи мне правду, поклянись мне.

Тут же я поклялся ей самыми священными клятвами, какие только мог придумать, что у нее нет рака, что никогда не было и речи о том, что она больна им. Может быть, я навеки проклял свою душу, но мне удалось убедить ее.

На следующее утро я ждал в коридоре, чтобы подкараулить докторов, прежде чем они войдут в ее комнату. Я догадывался, что, несмотря на то что я ей сказал, она захочет успокоиться, и не стал рисковать. Поэтому, когда она задала им вопросы, а я знал, что она это сделает, они были готовы к этому, и их решительное отрицание рассеяло ее страхи.

Вскоре после этого мы отправились в Лондон, в Спенсер-Хаус, и жена выглядела настолько хорошо, что на выходные я отправился в Бленхейм, чтобы погостить у герцога Мальборо. Когда я вернулся в понедельник утром, то обнаружил, что у нее случился рецидив и что врач ждет, чтобы увидеть меня. Он сказал мне, что она на последней стадии болезни и теперь речь может идти не более чем о четырех месяцах. Он мог дать мне только одно зерно утешения. Она не будет страдать от боли, и ей не нужно будет знать правду.

— Вам следует позаботиться о том, чтобы она никогда об этом не заподозрила — сказал он мне. — Если это произойдет, она потеряет единственное утешение, которое у нее есть, — надежду на выздоровление. Вы должны продолжать жить своей обычной нормальной жизнью. Не показывайте ей, что волнуетесь. Продолжайте делать вид, что с ней все в порядке.

Прошло несколько часов, прежде чем я смог войти в ее комнату, я так боялся, что меня выдаст голос.

С того дня и до ее смерти, два месяца спустя, наша совместная жизнь была игрой. Играть мою роль было труднее всего. Быть каждый миг настороже, скрывать тревогу в течение душераздирающих недель наблюдения за тем, как она становится все слабее, говорить о будущем, которое никогда не наступит… Полагаю, в мире немало людей, которым довелось пережить то же самое, они поймут меня, читая эти строки.

Единственным моим утешением было то, что обещание хирурга сбылось — она не знала и часа боли. Иллюзию, что с ней не происходит ничего серьезного, мы поддерживали до самого конца. Она настаивала на том, чтобы я принимал приглашения на обеды и ужины… «Потому что я не допущу, чтобы ты сидел дома и беспокоился обо мне, когда знаешь, что в этом нет нужды, и, кроме того, доктор говорит, что на следующей неделе я, вероятно, снова смогу выйти на улицу.» — говорила она. И я заставлял себя ехать к друзьям, чтобы вернуться и рассказать ей сплетни и новости, сохраняя связь с миром, который она любила. Она даже не догадывалась, чего мне это стоило.

Мне помогала и поддерживала меня маленькая шотландская сиделка Минни Грант, ангел, чьи крылья прятались под накрахмаленной униформой. Вместе мы придумывали новые ходы в игре притворства, ибо сестра Грант умела блефовать так же хорошо, как и я. Она даже меня вводила в заблуждение, и мне казалось, что она совершенно несерьезно относится к своему делу, так было до последнего дня жизни моей жены, когда пришел священник и причастил нас обоих в ее комнате. Тогда я услышал слабый шорох за ширмой и заглянул за нее. Минни Грант стояла на коленях и горько плакала.

В ту ночь, когда умерла жена[259], над Лондоном бушевала страшная гроза. Окна спальни были распахнуты настежь, я сидел с ней, грохотал гром, а небо пронзали огромные зазубренные вспышки молний. Это было похоже на какую-то симфонию звука и цвета, даже в присутствии смерти ее величие внушало мне благоговейный трепет.

Внезапно буря стихла, и я снова посмотрел на комнату с ее знакомой мебелью и затененным ночником. Я думал, что жена спит. Затем, пока я смотрел на нее, вся комната наполнилась мягким золотым светом, какого я никогда не видел, в нем будто было сияние не от мира сего. Целую минуту было светло, затем этот свет исчез, а я услышал слабый вздох. И тогда я понял, что мое дежурство окончено.

Я много раз видел смерть, видел, как она приходит за теми, кого я любил, и знаю, что однажды она придет за мной. И все же я не боюсь ее. Когда вы живете с нею за плечом, день за днем, неделю за неделей и месяц за месяцем, как это делал я, она становится воплощением либо заклятого врага, либо понимающего друга. Я предпочитаю думать о ней как о друге. Ибо смерть — это существо, а не просто слова. Я часто ощущал ее мягкое прикосновение к своему плечу, не когтистую хватку, которую так любят описывать сценаристы триллеров, а добрую руку бесконечно сострадающего ангела, посланного всемилостивым Богом. Мы сталкиваемся с ней, когда видим, как она приходит, чтобы облегчить страдания тех, кого мы любим, не скелет с черным капюшоном, созданный человеческим страхом, а сияющее существо, которое появляется в момент нашего ухода, чтобы даровать вечный покой.