Мемуары

Глава VIII Начало Мировой войны. — Беспорядки в Греции. — Пожар

— Думаю, что мы наконец можем рассчитывать на мир, — сказал мне король Константин в июне. А в августе Греция, как и весь остальной мир, была брошена в хаос Великой войны.

Я был тогда в Лондоне, гостил у королевы Александры в Мальборо-Хаус и смотрел из окна на огромную толпу перед Букингемским дворцом, ожидая в тишине, которая была почти осязаемой, как истекают последние минуты ультиматума Германии. И когда наконец часы отбили час, все эти тысячи издали один звук, подобный могучему вздоху. Потом напряжение спало, и через секунду все уже смеялись, пели патриотические песни и звали короля и королеву.

Король Георг вышел на балкон. Его лицо было бледным и осунувшимся; за последнюю неделю он постарел на несколько лет. Когда он слушал безумные возгласы, в глазах его стояли слезы.

Наследный принц Греции был в то время со мной в Лондоне, и король Константин телеграфировал, прося нас немедленно возвратиться в Афины. Но это было легче сказать, чем сделать. Мы попытались достать билеты, но обнаружили, что все поезда конфискованы военными властями. Мы не могли добраться даже до Парижа, так как французские железные дороги полностью отказались от пассажирского сообщения и шли только на восток и запад, перевозя войска.

Нэнси Лидс зафрахтовала в Каусе яхту которая была, конечно, с царапинами, как и все остальные атрибуты мирного времени и предложила нам ее одолжить, чтобы мы могли добраться до Лиссабона, но в последний момент, когда мы уже находились на борту, Адмиралтейство попросило нас не уезжать, так как опасалось, что яхта не сможет вернуться в Англию. Наконец, по счастливой случайности, мы получили каюту на пароходе Р&О[178], которая освободилась только накануне. Мы отплывали из Тилбери и должны были высадиться в Порт-Саиде. Оттуда мы могли последовать в Александрию и далее в Пирей.

Это было насыщенное событиями путешествие, продолжавшееся десять дней. В Бискайском заливе нас преследовали два немецких крейсера[179], но после нескольких опасных моментов на горизонте появился британский линкор и поменялся с нашими преследователями ролями.

Немцы получили бы большой улов, если бы потопили нас, так как наш пароход был заполнен английскими сановниками, спешившими на свои посты.

В Афинах мы обнаружили разногласия по поводу участия Греции в войне. Король и Венизелос с самого начала по-разному смотрели на эту проблему. Венизелос только что совершил один из самых роковых ходов Великой войны.

Проезжая через Александрию, мы услышали, что два судьбоносных немецких военных корабля, «Гёбен» и «Бреслау», были загружены углем в Греции[180], в то время как британский флот преследовал их.

Чьих рук это было дело, выяснилось только впоследствии, когда Венизелос на заседании кабинета министров взял на себя ответственность за это. Он совершил одну из тех почти невероятных ошибок, которые время от времени в течение его карьеры приводили в замешательство даже его самых преданных сторонников. В данном конкретном случае он действовал импульсивно, без каких-либо скрытых мотивов, но результаты были далеко идущими и катастрофическими. Сэр Бэзил Томсон, который в своей блестящей книге «Секретная служба союзников в Греции» опровергает удивительные факты, стоящие за обращением союзников к королю Константину, утверждает, что эта «импульсивная глупость» Венизелоса «возложила на его плечи более тяжелую ответственность за несчастья народов, чем на любого другого человека, за исключением бывшего кайзера».

История, которую Венизелос рассказал Кабинету, заключалась в том, что рано утром его подняли с постели с просьбой доставить уголь на два немецких торговых корабля. Он подтвердил, что знал о том, что уголь предназначался для «Гёбена» и «Бреслау», но объяснил, что, поскольку кабинет министров ранее принял решение загружать углем военные корабли союзников, он чувствовал, что отказ в таком же одолжении Германии будет нарушением греческого нейтралитета. Поэтому он написал на одной из своих визитных карточек инструкции начальнику порта, в которых велел ему дать восемьсот тонн угля торговцу углем по имени Плоцк для использования немецким торговым судном, стоящим на якоре в Пирее.

Венизелос прекрасно знал, что Германия считает Турцию своей союзницей и что два военных корабля направляются к Босфору. Его утверждение о том, что он скрупулезно выполняет обязательства нейтрального государства, было абсурдным, поскольку кодекс предусматривал, что военные корабли должны быть снабжены «достаточным количеством угля, чтобы достигнуть ближайшего порта», а восемьсот тонн значительно превышали это количество.

Названия «Гёбен» и «Бреслау» войдут в историю, ибо роль, которую они сыграли в судьбах народов, была фантастической. Если бы они не вошли в Дарданеллы, Турция, по всей вероятности, никогда бы не вступила в войну, поскольку ее кабинет продемонстрировал подавляющее большинство голосов в пользу нейтралитета. Но два немецких военных корабля, угрожавшие обстрелять Константинополь, если Турция не выступит против союзников, не оставили ей выбора[181].

С другой стороны, как только Дарданеллы были закрыты, российский Черноморский флот был обездвижен, и Россия не могла получать ни оружие, ни боеприпасы от союзников[182]. Без них она была бессильна продолжать свой победоносный поход, а ее неудачи на фронте и нехватка продовольствия стали прямой причиной революции.

В самом начале военных действий греческое правительство проголосовало за нейтралитет, однако к середине августа Венизелос сделал все возможное, чтобы сорвать это голосование. Со своим обычным оптимизмом он настаивал на том, что война закончится через месяц и что, если Греция хочет быть на стороне победителей, она должна безотлагательно присоединиться к союзникам. Обнаружив, что это предложение вызвало разногласия среди министров, он, не посоветовавшись ни с ними, ни с королем Константином, прозондировал позицию посланников в Афинах. Но ответом было то, что соответствующие страны считали нежелательным распространение боевых действий на Восточные Балканы.

По прошествии лет Венизелос слегка изменил свое поведение. Его улыбка оставалась такой же лисьей, как и прежде, но он уже не был подобострастным, его можно было даже назвать высокомерным. Обнаружив, что не может управлять королем, он не колеблясь скрестил с ним шпаги.

Великие державы, теперь погруженные в ожесточенную борьбу, все «ухаживали» за Грецией из-за ее стратегически важного положения. Австрийское правительство, придерживаясь политики вскрытия старых ран, заявило, что в случае конфликта между Грецией и Болгарией Австрия не будет считать Грецию врагом. Кайзер неоднократно телеграфировал королю Константину, убеждая его вступить на сторону Германии, не обращая внимания на его отказы, пока мой брат не устал от этого и не объявил о намерении вернуть свои немецкие награды и фельдмаршальский жезл.

С другой стороны, союзники были столь же настойчивы, и их предложения получили горячую поддержку со стороны Венизелоса, рвение которого убедило державы Антанты в том, что из всех греческих государственных деятелей доверять можно только ему. Чтобы придать этой роли убедительность, он намеренно объяснил нерешительность короля вступить в войну симпатиями к Германии. Тот факт, что королева София была сестрой кайзера[183], делал эту историю достаточно правдоподобной, чтобы многие в нее поверили.

Я думаю, историки отдадут должное королю Константину, когда мир станет мудрее и перестанет прославлять войны. Он уже показал себя способным полководцем и успешно вывел свою страну из двух войн, неудивительно, что он не хотел, чтобы она погрузилась в еще одну. Его мечта о мирной и процветающей Греции была так близка к осуществлению. Поэтому, рискнув своей личной популярностью, он придерживался политики нейтралитета и отказывался от требования союзников об активном сотрудничестве.

В то же время он был последователен в своем доброжелательном отношении к делу союзников и оказал неоценимую помощь Сербии. Национальный банк Греции открыл для нее иностранные кредиты, позволил ей создать базу в Салониках, и, когда в ноябре началось австрийское наступление, король Константин с готовностью отдал ей почти все свои артиллерийские боеприпасы. Это, несомненно, переломило ситуацию, поскольку сербы отступали из-за отсутствия поддержки со стороны крупных орудий. В течение недели они получили двадцать тысяч снарядов, сплотились и отбросили австрийцев.

Король Константин неоднократно давал дельные советы представителям Антанты, указывая на бесперспективность переговоров с Турцией и Болгарией, поскольку кайзер уже заключил союз с этими странами. В случае с Болгарией у него было достаточно доказательств своих утверждений.

В августе 1914 года немецкий военный атташе в Афинах спросил полковника Метаксаса[184], начальника греческого штаба, какие действия предпримет Греция в случае нападения Германии, Австрии и Болгарии на Сербию. «Мы будем вынуждены незамедлительно мобилизоваться», — ответил Метаксас.

Через неделю болгарская армия начала проводить военные маневры недалеко от сербской границы, и король Константин телеграфировал кайзеру, что, если они продолжатся, он мобилизует свою армию. Уже на следующий день маневры были внезапно остановлены, а болгарские войска демобилизованы.

Адмирал[185] сообщил эту новость г-ну Асквиту[186], однако, несмотря на это, союзники продолжили тщетные и недостойные заигрывания с Болгарией[187] до победного конца.

Что касается трагической и дорогостоящей ошибки при Дарданеллах[188], то король Константин с самого начала отказался участвовать в ней, утверждая, что риск слишком велик, а надежда на успех слишком призрачна, чтобы принести в жертву жизни своих подданных. Но он доказал союзникам свою дружбу, передав им составленные греческим генеральным штабом планы нападения на Константинополь с суши, а не с моря, где его оборона была неприступной.

Но этот жест доброй воли не рассеял атмосферы подозрительности, создававшейся вокруг него. Пресса союзников начала свою настойчивую пропаганду. В газетах стали появляться инсинуации против короля Константина и предположения о немецком влиянии на афинский двор. На самом деле между королем Константином и его шурином никогда не было дружбы.

Кайзеру было мало пользы от сентиментальной преданности родственникам. После того как его сестра София вышла замуж и приняла православие, он вычеркнул ее из своей жизни[189]. Несколько лет ей даже не позволяли посещать Германию.

Много лет спустя, когда кайзер потерял трон и все, что с ним связано, и удалился в Дорн сломленным, разочарованным стариком, чтобы доживать там остаток своих дней, София отправилась увидеться с ним на его семидесятилетие. Это была первая встреча брата и сестры после войны, и теплая, всепрощающая София отправилась туда с нежностью в душе и сердце. Она тоже была изгнанницей, оплакивала мужа и сына, которых потеряла.

Возвратилась от брата она обиженной и озлобленной. За все время их разговора кайзер ни разу не затронул ни одной личной темы, ни разу не заикнулся ни о своих прошлых горестях, ни о планах на будущее. Они дружелюбно и вежливо разговаривали, будто два незнакомца, встретившиеся впервые.

Но об этих семейных делах широкая публика, конечно, ничего не знала, и бедная королева София в годы войны стала крайне непопулярной в Афинах и оставалась таковой еще долгие годы после нее. Это было вполне естественно, лихорадка войны была в самом разгаре во всех странах. В России царица стала объектом неприязни и подозрения, потому что она тоже была немецкой принцессой. Даже в хладнокровной Англии королевской семье пришлось взять фамилию Виндзор, а Баттенбергам — сменить фамилию на Маунтбаттен.

В 1915 году король Константин был так болен, что в течение нескольких дней его смерть казалась неизбежной. В конце концов он выздоровел, но потерял большую часть энергии и способности принимать четкие решения, которые помогали ему преодолевать трудности в прошлом. Он больше не был хозяином положения.

Венизелос дюйм за дюймом подрывал его авторитет. Министр был более деспотичным, чем любой монарх, время от времени он хладнокровно отбрасывал мнение своего кабинета, действовал по собственной инициативе, даже не удосужившись с ними посоветоваться. Он играл своей судьбой и судьбами соотечественников, его единственная идея состояла в том, чтобы во что бы то ни стало втянуть Грецию в войну. Вся его карьера — поразительный пример того, как плохо позволять политикам в сюртуках вмешиваться в дела, о которых они совершенно не осведомлены. Мы никогда не узнаем, сколько тысяч жизней было потеряно в последней войне из-за обычной глупости пожилых государственных деятелей, которые руководили сражениями из своих удобных кресел в Уайтхолле, на набережной Орсе, в Потсдаме — в каждой воюющей стране, — передвигая армии, словно пешки в игре войны.

Постепенно ситуация в Греции переросла в дуэль между королем и Венизелосом. Король, неуверенный, как и весь остальной мир в те ранние годы войны, что союзники одержат победу, не желал рисковать своей страной, как бы глубоки ни были его симпатии к делу союзников. Его армия была его гордостью, он так часто приводил ее к победе. Ожидая опасности со стороны Болгарии, он не решался бросить армию в сражение с превосходящими силами.

У Венизелоса таких сомнений не было. Он был политическим садистом. Его популярность среди союзников значила для него больше, чем интересы страны. Каким бы мотивом он ни руководствовался, это точно не был патриотизм. Он охотно санкционировал бы раздел греческой территории, которую союзники предложили бы в качестве взяток другим народам. Предложение о блокаде Греции как действенного средства принуждения ее к войне было тайно спонсировано им. В речи М. Абрами, французского депутата, перед Армейской комиссией цитируются его слова: «Ничего не давайте Греции: ни зерна, ни угля, ни муки, ни денег. Длительная блокада, постоянное давление сами по себе покажут им, что вы великие державы и что вы полны решимости. Если вы будете продолжать оказывать давление достаточно долго, несмотря на все крики официальных лиц, очень скоро эта нация торговцев, кораблестроителей и деловых людей, чувствуя, что на карту поставлены их интересы, поймет, кто стоит за бедой, и примет меры».

В то же время венизелистская пресса в Афинах начала систематическую кампанию против короля Константина и королевской семьи. Ее в значительной степени поддержал Василий Захаров, который предоставил ссуду в несколько миллионов франков для пропаганды союзников в Греции. Тем не менее, несмотря на это, греческое население оставалось непоколебимым в своей верности королю. Государственные деятели интриговали, представители союзников насмехались, но на простых людей это не влияло. Во-первых, они искренне ненавидели Венизелоса, как бы ни притворялась часть прессы.

Я никогда не забуду странную церемонию, свидетелем которой я стал ранней весной 1916 года, когда сотни людей собрались на пустыре возле кавалерийских казарм, чтобы принять участие в торжественной анафеме ему.

Тогда я единственный раз видел этот вековой обряд, сохранившийся с языческих времен, но до сих пор существующий в греческой и римско-католической церквях. Я стоял на холме напротив этого места и смотрел, как прибывает толпа людей всех сословий — мужчин, женщин и детей, — каждый из них нес большой камень. Затем, после того как афинский епископ, которого привели туда против его воли, прочел особые молитвы, один старик сделал несколько шагов и швырнул свой камень на расчищенное перед собранием место, проклиная имя Венизелоса. Его примеру последовали другие. Древнюю формулу подхватили даже пронзительные детские голоса — и камни сложились в пирамиду высотой в пятнадцать футов. И когда епископ произнес анафему — называйте ее молитвой или проклятием — как угодно — и погасил свечу, все они разошлись по домам, явно довольные ожиданием исполнения того ужасного приговора, который они вынесли Венизелосу.

Но ничего не произошло. Возможно, анафема утратила свою силу, а может быть, она была лучше приспособлена к эпохе, когда ее исполнению способствовали более настойчивые меры. Но какова бы ни была причина, Венизелос оставался невредим — более того, расцвел, словно зеленая лавровая ветвь.

Он продолжал строить свои планы, прокладывая путь к неизбежной кульминации. Следующим его шагом было создание в Салониках триумвирата, состоящего из него самого, адмирала Кунтуриотиса[190] — бывшего адъютанта отца, который впоследствии стал президентом Греческой республики, и генерала Данглиса[191]. После этого страна оказалась в его руках.

Если бы эта треугольная схема не сложилась, как и должно было быть, современная греческая история могла бы выглядеть совсем иначе. На самом деле я был первым, кто услышал о заговоре, и было достаточно времени, чтобы предотвратить его, если бы я только мог заставить власти осознать необходимость незамедлительных действий.

У моего брата Николая и его супруги была вилла в Кифисьи, на полпути между Татоем и Афинами, и тем летом я жил там. Однажды ночью меня разбудил громкий стук в дверь. Один из моих друзей пришел, чтобы сообщить срочные новости. Он узнал из достоверных источников о том, что Венизелос собирался уехать с двумя ближайшими соратниками в Салоники, и я, проведя расследование, обнаружил, что это правда.

Николай был в России, Андрей — во Франции, оба посланы королем с поручениями, чтобы уладить дела с союзниками, а я оставался в доме один с невесткой и ее детьми. Нельзя было терять ни минуты, действовать должен был я.

Одевшись, я вместе с другом помчался в Афины на своем маленьком двухместном автомобиле, верном спутнике многих приключений. Мы подъехали прямо к дому наследного принца и разбудили его. Он посоветовал нам немедленно обратиться к премьер-министру г-ну Калогеропулосу[192].

Никому из нас совсем не хотелось будить этого сановного чиновника и его домочадцев в два часа ночи, но мы поехали по пустынным улицам.

Подъехав к дому, мы несколько раз безрезультатно звонили в колокольчик. В окне кабинета горел свет, а камней и гальки в сточных канавах Афин полно, так что мы швырнули горсть-другую в стекло, после чего из другого окна осторожно выглянула голова премьер-министра. Свет луны, соединившись со светом уличного фонаря, а также мои крики дали ему понять, кто мы, он спустился и открыл дверь.

Мы взволнованно рассказали ему новости. Он смотрел на нас в изумлении:

— Это невозможно. Вы, должно быть, ошибаетесь, — повторял он снова и снова. — Адмирал Кунтуриотис никогда бы не позволил себе такого. Когда об этом однажды пронесся слух, он дал слово, что никогда не будет интриговать против короля, а он всегда был честным человеком.

— Но это правда. У нас есть доказательства, — сказал я. — Что-то нужно делать немедленно, иначе станет слишком поздно.

Наконец премьер-министр согласился позвонить военно-морскому министру.

Морской министр, вытащенный из теплой постели, сначала возмутился, а потом, когда услышал рассказ, не поверил нам. Он тоже заявил, что ни Венизелос, ни адмирал не способны на такое предательство. Он настаивал, что это было ложное сообщение, сеявшее панику. Он посоветовал нам оставить это дело.

Так я обнаружил, что он тоже участвовал в заговоре.

Его энергичная уверенность превратила нежелание премьер-министра в упрямство. Он не предпринял никаких дальнейших действий, и все наши доводы не могли его тронуть. Мы могли только вернуться домой в удрученном состоянии.

Даже король не воспринял ситуацию всерьез, потому что, когда я был во дворце на следующий день, он сказал мне с лукавой улыбкой:

— Я слышал, ты очень разволновался прошлой ночью, — и на этом дело прекратилось.

Но через два дня Венизелос, адмирал Кунтуриотис и генерал Данглис спокойно сели на эсминец и отправились в Салоники! Это было началом конца.

К тому времени наши имена были очернены по всей Европе. В каждой газете союзников были язвительные статьи о короле Константине и его семье, давние друзья восстали против нас. И к этому добавилось непрекращающееся напряжение от слухов о заговорах внутри страны.

Лето 1916 года было несчастливым во всех отношениях. Все началось с пожара в Татое. Я был тогда в Кифисьи[193] и однажды проснулся с уверенностью, что чувствую запах гари. Однако, поскольку никто больше ничего не заметил, я подумал, что ошибаюсь.

Позже утром зазвонил телефон. Это была королева София, которая позвонила моей невестке из Татоя, находившегося в шести милях, и сообщила ей о пожаре и о том, что король отправился на разведку.

Я выглянул и увидел слабые клубы дыма, поднимающиеся из одного угла леса, но ни я, ни кто-либо из домашних не придали этому значения.

Это был удушающе жаркий день, земля была растрескавшейся и сухой, а влажность составляла всего три процента. Тишина повисла над лесом, даже птицы молчали.

Днем моя невестка Елена, я и мой друг-американец Шелдон Уайтхаус[194] из миссии в Афинах, который гостил у нас в Кифисьи, отправились в русскую миссию играть в теннис. Во время первого сета кто-то из нас посмотрел в сторону Татоя. Высоко в небе висела густая пелена черного дыма. Весь лес пылал.

Встревоженные судьбой остальных членов семьи, мы с Шелдоном Уайтхаусом сели в мою маленькую малолитражку и помчались в Татой. На полпути мы встретили машину, в которой сидели королева София и двое ее младших детей, направлявшиеся в относительно безопасную Кифисью. Она крикнула нам, что король все еще на пожаре, и мы поехали туда.

К тому времени пожар достиг угрожающих масштабов. С каждой милей дым становился все гуще, красное зарево распространилось по всему горизонту.

Нет зрелища страшнее и прекраснее, чем полыхающий хвойный лес. Пламя перескакивает со скоростью молнии с дерева на дерево, во все стороны с треском и шипением разлетаются пылающие еловые шишки; воздух наполнен ароматом горящих сосен.

В Татое мы столкнулись с хаосом. К этому времени огненный пояс охватил весь лес. Половина зданий, принадлежащих двору, уже была охвачена пламенем, и люди бешено метались во всех направлениях, одни пытались бороться с огнем, другие выносили картины и мебель. Дом короля уже сгорел дотла, и он сидел перед домом нашей матери, в нескольких ярдах от него, в окружении всевозможной мебели. Одна его нога была забинтована. Ранее в тот же день он едва спасся от смерти.

Вместе с группой помощников он начал тушить пожар, королева Софи и ее младший ребенок сопровождали их. В волнении никто из них не понял, пока не стало слишком поздно, что пламя, вспыхнувшее в нескольких местах, все больше и больше приближалось к ним, отрезая путь к отступлению. Затем, в ужасе от того, что оказались в ловушке, они разбежались во все стороны, пробуя то один путь, то другой, но все были преграждены огнем.

Королева София первая осознала всю опасность, подхватила ребенка и бежала без остановки мили полторы, пока, спотыкаясь, в полуобморочном состоянии от испуга и изнеможения не очутилась в безопасности.

Король, который с детства знал каждый дюйм леса, вспомнил одну козью тропу, которая, скорее всего, все еще была безопасной. Это был зыбкий, но единственный шанс, и, призвав остальных следовать за собой, он ступил на него со своим сыном Павлом. Это была гонка со смертью. Пламя прыгало и трещало по обе стороны от них, когда они бежали, клубы дыма были так густы, что они едва могли разглядеть дорогу. Они были на краю леса в нескольких футах от безопасного места, когда король зацепился ногой за корень дерева и упал, вывихнув лодыжку. Двое военных, увидев произошедшее, побежали на помощь и вынесли его на открытое место, как раз вовремя. Через мгновение два очага пожара соединились, и дорога была отрезана.

К сожалению, остальные были слишком охвачены паникой, чтобы идти по этому пути. Они бежали, пока их не накрыл дым, и шестнадцать человек погибло в пламени.

Я тоже чуть не погиб в тот день. Найдя брата беспомощно сидящим в кресле, я предложил подняться на Башню, откуда открывался вид на весь лес, чтобы посмотреть, свободна ли еще главная дорога в Афины.

Башня и ее содержимое были отрадой нашего детства. Внизу находилась коллекция статуй из мрамора, обнаруженных во время раскопок. Оттуда извилистые деревянные ступени вели к двум комнатам, в одной из которых были чучела волков, лис и других представителей греческой фауны, а в другой — полки, на которых стояли жуткие на вид кувшины со змеями и различными рептилиями, законсервированными в спирте. Дальше лестница вела к башне с часами, сооружению из гофрированного железа с платформой, увенчанной Королевским штандартом.

Ступив на эту площадку, я увидел, что весь сосновый лес превратился в одну стену пламени на мили вокруг. Татой был обречен. Однако дорога была еще свободна, и я только собирался спуститься с этой обнадеживающей новостью, когда, к своему ужасу, увидел большой язык огня, приближающийся прямо к башне. Одним прыжком я спустился по лестнице. Огонь как раз достиг двери, когда я бросился через нее. После того как я пробежал всего несколько ярдов, раздался оглушительный взрыв и во все стороны полетели горящие щепки. Все эти банки со спиртом превратили Башню в огромный факел. Уцелел только Королевский штандарт.

Еще до наступления темноты Татой сгорел. Королевский дом и окружающие его постройки превратились в груду обугленных камней; от леса не осталось ничего, кроме почерневших пней и жалких трупов тысяч разных животных, погибших в огне.

На следующий день полиция в ходе расследований обнаружила пустые канистры из-под бензина в трех разных местах леса. Было довольно легко связать их с подозрениями, которые подпитывал тот факт, что один из самых упорных слухов, циркулировавших в то время в Афинах, состоял в том, что королева София проложила частный кабель в Татой и с помощью него связывалась с немецкими подводными лодками!

Анонимные письма, угрожавшие нашей жизни, стали настолько обычным явлением в те дни, что мы привыкли к ним и обращали на них мало внимания. И все же было неприятное ощущение, что когда-нибудь угрозы приведут в исполнение. Это был не просто испуг.

Каждый вторник король обедал с семьей в Кифисьи.

Однажды во вторник королевский адъютант явился ко мне после ланча с очень серьезным выражением лица. Тем утром он получил анонимное письмо, где было сказано, что все вина в Кифисьи отравлены с целью убийства короля.

Я позвал нашего старого дворецкого. Сообщив ему то, что слышал, я приказал ему принять строжайшие меры предосторожности в ту ночь, не подавать никаких вин, кроме старых бутылок, которые годами лежали в подвалах, и самому осмотреть каждую бутылку.

Старый верный слуга, весь бледный и трясущийся, ушел в подвал, где, ничего мне не сказав, стал пробовать на себе каждую бутылку. К счастью, эксперимент не имел никакого результата, кроме естественного… он напился.

К обеду он протрезвел, смог обслуживать нас и подавать лично проверенные вина. Но даже в этом случае мне было от чего понервничать. Сразу после обеда моя невестка Елена пожаловалась на ужасную боль. Я чуть не упал в обморок, потому что, конечно же подумал о том, что одна бутылка не прошла испытания. Я спрашивал себя, как я скажу брату Николаю, что он овдовел, и притом из-за моего легкомыслия. Но кто-то другой, более практичный, дал Елене таблетку, и ей стало лучше. Это оказалось несварение желудка, ничего особенного.

События 1 и 2 декабря 1916 года вошли в историю.

Генерал Саррай[195], командующий салоникской экспедицией, в оправдание своего бездействия и некомпетентности заявил, что он вынужден держать наготове две дивизии для защиты своей армии от удара греков в тыл.

В свете спокойного размышления видно, что вся ситуация была надумана, но война не время для размышлений, к тому же пропаганда против короля Константина велась очень умело.

Слух, вероятно, казался в то время правдоподобным, хотя самом деле был абсурдным. Даже если бы король был склонен связать свою судьбу с Германией — чего он, конечно, не сделал бы, — он вряд ли мог предпринять шаг, который привел бы к бомбардировке всех портов Греции, а значит, и ее голодной смерти менее чем за две недели. Тем не менее в слухи верили и пересказывали их в разных вариациях.

Министр[196], посредственно знавший французский язык, торжественно написал в своем официальном рапорте, что греческие войска готовятся атаковать людей генерала Саррайя dans les dérriéres[197], в результате чего через несколько дней французский посланник в Афинах получил загадочную посылку. Открыв ее, он обнаружил в ней множество пробок и анонимное письмо, в котором говорилось, что эти пробки pour les derriéres de l’armée du Général Sarrail[198].

Но эта ситуация была мрачной шуткой, поскольку дело касалось Греции и поскольку Саррай, опасения которого были поддержаны Венизелосом, призвал адмирала, командующего французским флотом[199], обстрелять Афины с моря «без предупреждения и эвакуации населения».

Затем союзники потребовали сдачи Грецией оружия и боеприпасов. Нельзя придумать ничего, что могло бы сильнее задеть греческую гордость. Вся страна, за исключением партии, непосредственно стоящей за Венизелосом, требовала отказаться. Король попросил французского военного атташе передать французскому адмиралу протест, заявив, что армия не уступит унизительному требованию и что общественность поддерживает его.

На следующее утро высадился и изготовился к бою французский десант вместе с немногочисленными британскими и итальянскими подразделениями[200]. Греческий гарнизон был мобилизован, но получил строгий приказ ни в коем случае не стрелять. И все же выстрел прозвучал. По сей день историки спорят, с какой стороны он был произведен. Он стал сигналом к решающему сражению. Не прошло и пяти минут, как воцарилось дикое смятение. Венизелисты, вооруженные до зубов и словно готовые именно к такому развитию событий, высовывались из окон или стояли на улицах, стреляя без разбора в солдат, своих соотечественников. Град пуль пронесся по воздуху.

Затем, так же внезапно, как и началась, стрельба прекратилась, и весь город вернулся к своим делам. Жена моего брата Андрея, Алиса, отправилась в магазин рукоделия, где она занималась благотворительностью. Не прошло и часа, как снова началась стрельба, и нескольких женщин, вышедших за покупками, принесли ранеными.

Несмотря на летящие пули, Алиса поспешила домой на машине, беспокоясь о своих детях. По возвращении она обнаружила, что им чудом удалось спастись, так как пуля пролетела через окно детской, где они играли, и вошла в противоположную стену.

Я воспользовался затишьем в бою, чтобы подъехать к дому брата Николая. Там мы безмятежно пили чай, когда услышали глухой грохот тяжелых орудий. Это французские броненосцы обстреливали Афины!

Мой шофер ждал снаружи у моей малолитражки, я бросился вниз и прыгнул на водительское сиденье, намереваясь как можно быстрее добраться до дворца. Но машина, со сверхъестественным упрямством, которое иногда проявляют неодушевленные предметы, неизменно в самые неудачные моменты упрямо отказывалась заводиться. В течение нескольких мучительных минут шофер и я вдвоем лихорадочно крутили рукоятку, в то время как стрельба на улицах нарастала, а на ружейный треск отвечал грохот орудий с моря.

Наконец, побуждаемые к новым усилиям тем фактом, что стрелки в доме на углу намеренно целились в нас (к счастью, тогда в Афинах было много неудачных выстрелов!) мы завели машину и помчались по пронизываемым пулями улицам. В каждом углу была засада, в каждом окне сидели снайперы. Чудом мы добрались до дворца целыми и невредимыми, но как раз у ворот кто-то прицелился поточнее, и пуля просвистела между моей головой и головой шофера. Охранник бросился в погоню за снайпером, но в этот момент в противоположном углу разорвался снаряд, и все бросились в укрытие. Я въехал в ворота на двух колесах!

В течение часа броненосцы обстреливали город. Несколько снарядов упали в дворцовый сад, один приземлился прямо за окном кабинета короля, но, к счастью, не разорвался.

В разгар этого события во дворец на совещание прибыли союзные посланники и призвали короля прекратить стрельбу. Он ответил, что ничего не желал бы больше, но им это сделать проще, чем ему!

Делегация выехала из дворца на очередное совещание, на этот раз с французским адмиралом в Заппион[201]; по итогам этого совещания стрельба прекратилась.

Союзники получили орудия, о которых просили, а греческий гарнизон в почетном строю салютовал в качестве официальных извинений британскому, французскому и итальянскому флагам.