Мемуары

Глава IX Тревожное время. — Изгнание. — Первый брак

С этого времени король Константин фактически стал заложником союзников. Шпионы окружали его повсюду, за каждым его шагом следили и докладывали.

Г-н Жоннар[202], специальный верховный комиссар, назначенный союзниками, прибыл в Афины с полномочиями требовать отречения короля.

Премьер-министр г-н Заимис[203] явился во дворец с бледным и изможденным лицом, чтобы передать это сообщение. Целый час он совещался с королем, пытаясь найти выход из сложившегося положения. Невыполнение приказа означало еще один обстрел города, но, с другой стороны, для населения было бы не менее опасно, если их обожаемый король отрекся бы от престола.

В конце концов мой брат решил не отрекаться, а назначить своего второго сына, Александра[204], королем pro tem.[205], получив заверения, что ему будет позволено вернуться в страну по окончании войны.

Это и было сделано, и в тот же день новый король тайно принес присягу на верность в бальном зале дворца. Это была печальная церемония, лишенная всей славы, пышно одетых священнослужителей, поздравляющих придворных и ликующей толпы. Архиепископ Афин поспешил принести присягу и был тайно проведен во дворец через черный ход. Единственными присутствующими были король Константин, наследный принц и премьер-министр. Новый король был всего лишь ошеломленным и сбитым с толку мальчиком, слезы стояли у него в глазах, а голос дрожал, когда он говорил.

Вспомнился тот день, всего четыре года назад, когда присягу приносил король Константин. Те толпы, которые так восторженно приветствовали его, где все они были теперь?

На мою мысль ответил тоскливый вопль, доносившийся с улицы. Сотни мужчин и женщин, имея какое-то смутное представление о происходящем, подкрались к дворцу, где услышали известие, что их любимый король Константин покидает страну. Один за другим они подхватили клич… тот извечный минорный плач, которым греки встречают смерть или бедствие.

Услыхав его, тысячи людей стекались во дворец, улицы стали черны от спешащих людей. В течение суток они плотной толпой окружали дворец. Никто не мог войти или выйти.

Они могли не знать, что хорошо, а что плохо в сложившейся ситуации, склоняясь то на одну, то на другую сторону под влиянием противоречивых слухов, как это было в течение нескольких месяцев, но они знали, что их король был там и что они не собирались отпускать его.

Толпа может быть достаточно устрашающей, если рассматривать ее как одну воплощенную эмоцию любви или ненависти, особенно греческая толпа, состоящая из простых людей, миролюбивых во многих отношениях. Каждый из них в тот момент считал короля Константина своим правителем. Они свободно критиковали его, но не собирались позволять делать это другим.

Они вспоминали его победы в качестве наследного принца, день его вступления на престол, напоминая друг другу, как сильно они любили его. Ведь всего два года тому назад они пришли к этому дворцу, чтобы узнать о его самочувствии, когда он был так болен и когда его жизнь висела на волоске, а в качестве последней надежды епископы послали за чудотворным образом Богородицы с острова Тинос. Люди часами стояли в гавани, высматривая броненосец, который должен был его доставить. И когда его заметили, то выстроились вдоль дороги до самого дворца и упали на колени, молясь за жизнь короля, в то время как мимо них проносили икону. Ах, какой это был радостный день, ведь все скоро узнали, что король начал поправляться с того часа, как образ Богородицы принесли в его покои. Все видели стайку белых птиц, внезапно появившуюся в небе как раз в тот момент, когда икону несли на борт корабля; они летели рядом с кораблем всю дорогу до Афин, хотя никто не знал, что это были за птицы, ибо их никогда раньше не видели в Греции. Некоторые говорили, что это были ангелы, принявшие такую форму, чтобы оберегать икону и исцелять короля. Как бы то ни было, это было доброе предзнаменование, и правление короля должно было принести счастье Греции, оно не должно было закончиться таким образом.

Так они разговаривали, плакали и спорили часами, а между тем мы все были заперты во дворце. Никому из нас не позволили вернуться домой, чтобы мы не увели каким-нибудь образом короля Константина.

Наступила ночь, а толпа все еще бодрствовала. Внутри дворца напряжение было почти невыносимым. Слуги испуганно сбивались в стайки. Ранним утром мы все старались немного отдохнуть, спали, где только можно, по трое-четверо в комнате, на диванах и креслах. Паж короля Константина спал у его двери на полу. Мы проснулись средь бела дня, оделись и поспешили к окнам. Дворец был окружен еще большей толпой.

Брат Николай попытался поговорить с ними через ворота и умолял отпустить нас домой помыться.

— Разве здесь недостаточно воды? — закричали они и не позволили нам выйти.

По прошествии нескольких часов наше положение становилось опасным, потому что причитания переросли в истерию и раздались крики:

— Лучше убить короля, чем позволить ему покинуть Грецию.

Наконец решение было найдено.

Пустили слухи, что король может уйти через задние ворота своего сада. Туда были отправлены экипажи и автомобили, чтобы поддержать иллюзию, и толпа бросилась туда, крича, что если они не получат своего короля живым, они по крайней мере оставят у себя его труп! В суматохе никто не заметил, как другие машины тихо проскользнули в большой сад дворца. В тот момент, когда все внимание было сосредоточено на задних воротах, мы все бросились к другим. Королева София, которая была больна, отстала, двое из нас схватили ее под руки и почти потащили за собой, подгоняемые криками толпы, обнаружившей, что ее обманули. Мы слышали, как трещит деревянная ограда в давке перед дворцом, но к тому времени король, королева София и их дети бросились в машины. Наследный принц уехал, лежа на полу одной из них, высунув ноги в открытую дверь… и отправился на Татой.

В толпе воцарилась ошеломляющая тишина, потом все посмотрели вверх, потому что небо внезапно потемнело и хлынули тяжелые капли дождя, явление столь необычное для греческого лета, что люди, и в лучшие времена глубоко суеверные, тотчас же восприняли это как дурное предзнаменование. Некоторые из них, обнаружив, что король действительно уехал, пытались покончить с собой.

На следующий день в Татое произошла бесконечно трогательная сцена, когда люди, оцепеневшие от отчаяния, пришли проститься со своим монархом. Целый день они тянулись ровным потоком. Элегантные автомобили с министрами и светскими деятелями, грузовики с рабочими, крестьяне в грубых деревенских телегах, фермеры на лошадях, городские рабочие на велосипедах. Многие из них привозили небольшие подарки и цветы. Они столпились вокруг короля в саду, преклоняли колени у его ног и снова и снова умоляли его остаться. Они были похожи на сбитых с толку детей; невозможно было заставить их простые умы думать, что он покидает их только для их же блага.

Они спустились с ним к пристани, когда он взошел на королевскую яхту, прижавшись так близко к кромке воды, что некоторых из тех, кто стоял впереди, сбросили в воду, и их пришлось спасать. Весь берег был усеян людьми, отчаянно махавшими одинокой фигуре, стоявшей на корме яхты и не сводившей глаз с берегов любимой им Греции. И когда наконец яхта унесла его из виду и их голоса, зовущие его вернуться, больше не были слышны, они развернулись и печально побрели домой, в Афины.

Некогда веселая маленькая столица стала похожа на город мертвых. Никто не выходил на улицу, все театры и магазины закрылись. Те члены королевской семьи, кто остался, жили в атмосфере подозрительности. Всех, кто был верен королю Константину, арестовали. Мужчины и женщины из всех слоев общества — государственные деятели, юристы, писатели, офицеры армии и флота — были тайно осуждены, предстали перед трибуналом и приговорены, одни — к тюремному заключению, другие — к изгнанию на отдаленные острова.

По домам ходили с обысками. Группы вооруженных людей разграбили ящики и шкафы для фотографий короля Константина и его семьи. Было объявлено наказуемым деянием петь «Сын орла» — песню, которую сочинили в честь побед моего брата в Балканских войнах и которая за четыре года его правления звучала так же часто, как Государственный гимн.

Однажды во время обхода группа венизелистов едва поверила своим ушам, когда услышала знакомую мелодию, восторженно напеваемую в одном из домов. Они бросились в комнату наверху, откуда доносился звук, распахнули дверь и увидели старуху, сидевшую в кресле и отбивающую в такт гордой песне своего попугая. Не утруждаясь тратить время на объяснения, они свернули несчастной птице шею и вышли из комнаты, захлопнув дверь под причитания бедной старушки.

Вскоре попросили покинуть Афины моего брата Николая. Я отправился с ним и его семьей в Швейцарию, где к нам присоединился Андрей, которому также было приказано покинуть Грецию.

Перед отъездом мы получили торжественное заверение, что г-н Венизелос не вернется в Афины, однако уже на следующей неделе обещание нарушили. Представители союзников ждали в гавани, чтобы встретить его, когда он прибудет. Улицы были запружены солдатами в стальных касках, и он проехал по ним в сопровождении шести машин, пассажиров которых едва можно было разглядеть из-за солдат, стоящих на подножках с винтовками в руках. Акрополь ощетинился крупнокалиберными пушками и пулеметами, словно ему вставили новую челюсть с острыми зубами. Тем не менее, все эти меры предосторожности вряд ли могли показаться необходимыми, если судить по статьям в провенизелистской прессе, описывающим «потрясающий прием, оказанный герою Греции, призванному обратно своим народом».

Греки сидели по домам за закрытыми дверьми и с закрытыми ставнями окнами.

Когда впоследствии «герой» появился на балконе площади Конституции, приняв присягу перед новым королем, ему некому было аплодировать, кроме нескольких бездельников.

Следующие три года мы жили в Швейцарии, проводя лето в Цюрихе и Люцерне, а зиму — в Санкт-Морице.

Это был странный контраст с жизнью в Афинах, существование впроголодь с ежедневными заботами о средствах. Наши частные доходы были заморожены, и мы должны были зависеть от заемных денег. Это было неприятным испытанием для наших друзей, но люди были к нам удивительно добры. Как раз в тот момент, когда мы задавались вопросом, где взять деньги на арендную плату за следующий квартал, кто-то всегда закрывал брешь. Все наши слуги последовали за нами из Греции и служили нам из личной преданности. Проходили месяцы, им не платили ни цента, но они ни разу не пожаловались.

Как политические ссыльные, мы считались опасными и подозрительными персонажами, и наши друзья могли посещать нас только в условиях строжайшей секретности, так как за нами тщательно следили, и вся наша корреспонденция подлежала цензуре.

Но там были горы, которые создавали иллюзию, будто мы в Греции, и через некоторое время те из нас, кто был молод, нашли утешение в повседневных мелочах.

Тяжелее всех приходилось королю Константину. Он беспрестанно нервничал и размышлял о прошлом, пока, ослабев от беспокойства, не заболел своей хронической болезнью, пневмонией, и много дней находился при смерти.

Одной из самых больших тревог, которую нам пришлось пережить, было то, что в течение долгих месяцев мы ничего не знали о нашей матери, которая в начале Великой войны уехала в Россию, чтобы основать военный госпиталь неподалеку от своего старого дома в Павловске. Когда разразилась революция, она все еще была там, но мы полагали, что среди людей, знавших ее с детства, она будет в полной безопасности.

К сожалению, большевистским комиссарам сообщили, что в Павловске хранится оружие, в результате чего для расследования был послан отряд солдат и матросов красной гвардии.

Мать спала, но ее верная русская горничная, прослужившая у нее пятьдесят лет, встала перед дверью ее спальни. Ее суровый взгляд пронзил толпу смущенных мужчин, она узнала нескольких матросов, к которым королева Ольга всегда была добра во время их визитов в Грецию на русских военных кораблях. Сказав, что им должно быть стыдно за свою неблагодарность, пожилая горничная обрушила на них такой поток ругательств, что матросы бежали с поля боя.

Однако через несколько дней они вернулись с толпой, в которую входило несколько женщин, и устроили обыск, забрав все, до чего могли дотянуться.

В то время было почти невозможно отправить письма в Россию, и прошли месяцы, прежде чем мать узнала, что мы в изгнании в Швейцарии и что король Константин опасно болен. Она сразу же поспешила присоединиться к нам, но датскому посланнику пришлось несколько месяцев безуспешно дергать за все ниточки, прежде чем удалось получить для нее разрешение на выезд из России и железнодорожный вагон для поездки.

К ее большому облегчению она смогла вывезти из России свои драгоценности благодаря одной из фрейлин, умной мисс Балтацци.

Это было очень непросто, так как почти каждую неделю драгоценности переправлялись контрабандой через границу либо бегущей знатью и ее друзьями (обычно иностранцами, работавшими в одном из посольств), либо ворами, членами банд. Этот способ заполучить драгоценности был весьма изобретателен. У преступников были шпионы, следившие как за знатными семьями, обладающими прекрасными драгоценностями, так и за различными комиссариатами. Таким образом, они более или менее знали, кто находится под подозрением, и ждали удобного случая, пока в доме не произведут обыск и аресты. Тогда, в суматохе, один или двое из них входили туда, переодевшись солдатами или слугами, и завладевали драгоценностями, местонахождение которых устанавливали заранее. Это было рискованное дело, ибо наказанием являлась смерть, но их организация была настолько слаженной, что долгое время они оставались незамеченными. Как правило, они работали вместе с профессиональными контрабандистами, обычно поляками или финнами, которые были готовы вывезти добычу из страны за долю в ней. Но через некоторое время за их действиями стали наблюдать.

Моя мать должна была быть особенно осторожной, так как ее драгоценности, особенно один великолепный набор изумрудов, были известны как очень ценные. Фрейлина сама сделала для них шкатулку, не решаясь доверить ее кому-либо еще. Однажды один греческий студент пришел, чтобы увидеть мисс Балтацци с пакетом книг, которые были точно такого же размера и формы, как шкатулка с драгоценностями. Когда он ушел, он все еще нес свой пакет, но в нем вместо книг была шкатулка.

Он отправился прямо в датское посольство и передал драгоценности, которые отправили в Копенгаген.

Уезжая из России, мать пережила приключение, которое могло стать для нее последним. Она путешествовала со своей фрейлиной и двумя горничными в вагоне, прикрепленном к концу военного поезда, наполненного немецкими военнопленными, которых репатриировали. В первую ночь ее разбудил звук голосов за окном, но, предположив, что они остановились возле вокзала, она не обратила на голоса внимания и снова уснула. На следующее утро она с удивлением обнаружила, что ее вагон в целях безопасности поставили в середину поезда. Позже она узнала причину. Голоса, которые, как она думала, принадлежали железнодорожникам, на самом деле принадлежали большевикам. Они, зная, что греческая королева Ольга едет в поезде, пытались отцепить ее вагон и оставить его на линии, якобы чтобы ее обогнал экспресс, который должен был следовать десятью минутами позже. К счастью, бдительность офицеров предотвратила эту попытку!

Мать была лишь призраком себя прежней, когда приехала в Швейцарию. Месяцы тягот, волнений и лишений, которым она подверглась, измотали ее. События в Греции мучили ее тревогой, так как она была далеко от нас и не могла даже получить точных новостей; кроме того, во время русской революции она потеряла семнадцать членов своей семьи, включая императора, императрицу и их детей.

Как и все, приезжающие из России, она была истощена, так как диета из черствого хлеба, пропитанного маслом, на которой она сидела неделями, не совсем питательна, и потребовалось время, чтобы она поправилась.

В течение последних шести лет, в промежутках между войнами и революциями, я делал все возможное и невозможное, чтобы жениться на миссис Лидс. Еще в первые дни нашей помолвки мы оба поняли, что нам придется немного подождать, потому что необходимо преодолеть множество препятствий, прежде чем принц любого королевского дома сможет жениться на простолюдинке. Ситуация осложнялась еще и тем, что прежде в Греции не бывало морганатических браков, и любые члены королевской семьи, желающие вступить в брак, могли сделать это только после получения согласия как короля, так и главы церкви.

Брат Константин, к которому я обратился, не возражал против моего брака, но не спешил соглашаться на него из-за прецедента, который он мог создать. В конце концов он предложил, что лучшим выходом из затруднения для меня будет смена национальности на датчанина.

В Дании ситуация была намного проще. Мой двоюродный брат, принц Оге[206], уже женился на простолюдинке, графине Кальви ди Берголо, отказался от своих притязаний на трон и от титула королевского высочества, приняв имя принца Оге, графа Розенборга. Его примеру последовали еще два датских принца: Вигго, который женился на мисс Пегги Грин из Нью-Йорка[207], и Эрик, чья жена, мисс Бут, была канадкой[208].

Я мог бы сделать то же самое, если бы отказался от своего греческого гражданства, но предварительные этапы потребовали бы еще большей задержки, и, кроме того, я понимал, что время, в которое моя семья переживала такие трудности в Греции, едва ли было подходящим моментом, чтобы покинуть их.

Так месяцы превращались в годы, а мы все еще ждали, пытаясь сократить разделявшее нас расстояние и переписываясь друг с другом каждый день. Зимы мы проводили вместе, поскольку миссис Лидс каждый год приезжала в Швейцарию, хотя я не мог пересечь границу, чтобы встретиться с ней где-нибудь еще.

В начале 1920-х годов мы решили, что не становимся моложе и что, если мы еще собираемся пожениться, то должны прорваться через бюрократию и ухватить свое счастье, пока оно находится в пределах нашей досягаемости.

Я пошел к брату Константину и сказал ему, что, если он не будет возражать, я намерен немедленно жениться, отказавшись от формальностей. Он ответил, что согласен, но попросил меня телеграфировать моему племяннику Александру, исполнявшему обязанности короля в Афинах.

Это была абсурдная ситуация — просить разрешения на брак у собственного племянника. Однако я отправил телеграмму, и король незамедлительно телеграфировал, уведомив о своем согласии.

Итак, 1 февраля 1920 года мы с миссис Лидс обвенчались в русской церкви в Веве.

Пресса по обе стороны Атлантики многое писала по этому поводу, особенно касательно финансовой стороны вопроса. Это было едва ли лестно для нас. Меня изображали как женившегося на богатой вдове, намного старше меня, чтобы завладеть ее деньгами. На самом деле моя жена была всего на четыре года старше меня, и поженились мы по любви, а не по какой-либо другой причине.

Многие авторы предполагали, что «огромное состояние Лидса» будет использоваться для политической пропаганды, для покупки оружия и боеприпасов, для поддержки восстаний против существующего режима в Греции и для возвращения короля Константина на трон. На самом деле состояние моей жены, хотя и немаленькое, не было колоссальным, во всяком случае не по сравнению с состояниями многих американцев, и, поскольку все оно должно было в конечном счете перейти к ее сыну, не было и речи о спекуляции с ним.

Но мы были так счастливы вместе, что не заботились о том, что думает о нас остальной мир. Мы отправились в Ко на медовый месяц, а позже вернулись в Монтрё, где нас навестили многие члены семьи.

Греческий трон занимал одинокий, несчастный юноша, король только по титулу. Двадцатичетырехлетний Александр, призванный так внезапно, при столь трагических обстоятельствах, занять место отца, был одной из самых трагических фигур в Европе, хотя и последним, кто в этом признался бы, ибо он не был склонен жалеть себя. Он всегда был вдумчивым и независимым. Теперь он взвалил на свои плечи ответственность со всеми ее недостатками так же спокойно и так же эффективно, как и все остальное.

Его корона была насмешкой, но он носил ее с достоинством, убежденный, что хранит ее, чтобы однажды вернуть отцу. Он был узником в собственном дворце. Его приказы игнорировались, его постоянно окружали шпионы. Если он проявлял к кому-нибудь малейшую симпатию, этот человек немедленно исчезал из дворца. Только известные враги короля и королевского дома могли служить ему. Они вели упорную пропаганду, лгали ему о его семье, но протестовать было бесполезно, никто его не слушал. Те немногие друзья, которым удавалось его увидеть, говорили, что его лицо избороздили преждевременные морщины.

Он много раз писал письма родителям, но его послания так и не дошли до адресатов. С того момента, как Александр попрощался с матерью в день своего восшествия на престол, и до самого дня ее смерти, произошедшей три года и четыре месяца спустя, королева ни разу не получала весточки непосредственно от сына.

Королева София обожала сына и очень переживала за него. Когда в 1918 году она услышала, что он едет в Париж, она залилась слезами радости: «Наконец-то я смогу ему позвонить», — и несколько дней не могла говорить ни о чем другом.

Она позвонила в отель, где он остановился, и, затаив дыхание, ждала ответа. Наконец она дозвонилась! Голос Романоса[209], греческого посланника, раздался на том конце провода: «Его величество сожалеет, но он не может подойти к телефону».

Королева София молча повесила трубку. Она ничего не сказала, но сердце сжималось при взгляде на ее разочарованное лицо.

Много позже нам рассказали, что королю Александру даже не сообщили о телефонном звонке!

Прошло два года, а мать все ждала, вопреки всему надеясь на известия о нем. Она вырезала из газет все скудные заметки о нем, опиралась на слова тех друзей, которые могли изредка его видеть.

В один из октябрьских дней 1920 года Александр вышел со своей собакой на прогулку по территории Татоя. Когда они проходили мимо коттеджа виноградаря, домашняя обезьяна, принадлежавшая жене сторожа, напала на собаку. Король пришел на помощь, и, разнимая их, получил обезьяний укус.

Жена сторожа перевязала раны, которые не казались серьезными, и король вернулся домой пешком. Но через два дня началось заражение крови.

Услышав о случившемся, королева София в Швейцарии обезумела от беспокойства. Она сразу почувствовала, что ее мальчику не станет лучше, и умоляла власти, почти стоя перед ними на коленях, пустить ее к нему. Но из-за Венизелоса она не получила разрешения покинуть Швейцарию.

Она смиренно приняла отказ, ибо ее дух был сломлен, и лишь умоляла мою мать поехать вместо нее. Разрешение на это было получено, но мать опоздала на двенадцать часов. Горести короля Александра закончились. Он упокоился рядом с дедом на холме в Татое.