Мемуары

Глава VI Король Португалии Мануэл. — Друзья со сцены. — Два великих человека

В Англии я подружился с королем Португалии Мануэлом, ставшим одним из моих лучших друзей.

Впервые мы встретились в Харрогейте[138], где мы с сестрой Мари лечились, и каждое утро перед завтраком встречались в бювете. Хотя сернистая вода в огромных количествах — не совсем приятный напиток, мы получили немало удовольствия от этого процесса.

Король Мануэл был низложен за два года до этого[139], но капризная судьба не повлияла на его чувство юмора. Его веселость была заразительна, он отличался неискоренимой любовью к развлечениям. Я помню, как он впервые приехал провести с нами вечер на вилле моей сестры в Харрогейте.

Он прибыл после обеда в сопровождении своего конюшего, почтенного вида португальца с короткими седыми усами. Визит начался самым формальным образом, все мы вели вежливую беседу, но в конце этой беседы мы уже сидели под столом и брызгали друг в друга из сифонов газированной водой. Бедный старый португальский джентльмен, наименее искусный в игре, промок насквозь.

Одним из главных факторов, способствовавших отречению короля Мануэла, был миф о Габи Дели[140], который намеренно придумали и распространили по всей Португалии его враги. На самом деле его дружба с очаровательной маленькой французской танцовщицей, в то время популярной в Лондоне и Париже, была совсем невинной, но сочинялись самые преувеличенные истории. Ходили слухи, что король полностью находился под властью мадмуазель Габи Дели, что все его действия продиктованы ею и что она сама была тайным агентом на службе у иностранной державы, работающей на разорение Португалии. Другая история заключалась в том, что король намеревался жениться на ней… Одна из версий даже утверждала, что он уже сделал это тайно… и что он дарил ей не только коронные драгоценности, но и огромные суммы из казны Португалии.

В эти истории, совершенно фантастические, в Португалии верили. Разъяренная толпа изгнала мадемуазель Дели из Лиссабона, ей угрожали расправой, и, вполне вероятно, осуществили бы свои угрозы, если бы она не спаслась, прыгнув в провинциальный поезд, который уже отправлялся.

Так и не удалось выяснить, кто стоял за этой навязчивой пропагандой, но это определенно была искусно проведенная кампания. Постепенно пламя недовольства разгорелось настолько, что распространилось по всей стране.

На самом же деле король Мануэл любил только одну женщину, свою супругу, принцессу Викторию Гогенцоллерн[141], и их брак был очень счастливым.

В последние годы жизни король и королева несколько раз гостили у нас с женой на вилле в Риме. Он преждевременно состарился, и тот факт, что он так и не вернул себе трон, стал для него горьким разочарованием. Он любил атмосферу Вечного города, так как был глубоко религиозен. К нашей вилле, пока он жил у нас, приезжала непрерывная вереница кардиналов и других сановников Ватикана, а когда он их не принимал, то обыкновенно посещал службу в какой-нибудь церкви. Он был блестящим музыкантом и одним из лучших пианистов-любителей, которых я когда-либо слышал.

Как государь он потерпел трагическую неудачу, но как друг не мог вызвать большей привязанности. Его смерть стала горем для всех, кто его знал.

Но вернемся к тем последним довоенным сезонам в Лондоне. Я жил несколько недель у очаровательной старой гречанки мадам Скараманга, чей дом находился недалеко от Гайд-парка, где она щедро принимала гостей. На ее приемах я встретил многих членов греческой колонии в Лондоне, в том числе красивую девушку по имени мисс Схилицци[142]. Она была тогда молода, но не по годам вдумчива и интеллигентна, живо интересовалась многими предметами и была глубоко патриотично настроена, хотя жила всю жизнь в Англии.

Наша дружба продолжалась несколько лет, а потом я ее обидел. Причина недоразумения была совершенно тривиальна, но я думаю, что она имела влияние как на наши судьбы, так и, вероятно, на судьбы других людей.

На самом деле произошло то, что мисс Схилицци, которая, впрочем, была очень богата, дала бал в «Кларидже»[143], где я тогда остановился. Я, ничего об этом не зная, в тот вечер обедал с друзьями и рано вернулся в гостиницу. Проходя мимо бального зала, я случайно заглянул через одну из штор, висевших на стеклянных дверях. Я видел, как мисс Схилицци смотрела на меня с грозным выражением лица, и гадал, чем мог ее обидеть. На следующий день я узнал об этом. Оказывается, она пригласила меня на бал, а я проигнорировал приглашение. Я возразил, что не получал приглашения, но она мне не поверила. Несколько дней спустя я просматривал письма и нашел нераспечатанный конверт. Внутри было приглашение на бал мисс Схилицци.

Она так и не простила меня, и с того дня мы больше не виделись. Через некоторое время она вышла замуж за господина Венизелоса[144].

С тех пор я часто задавался вопросом, не могли ли некоторые события иметь совсем другой финал[145], если бы не тот, казалось бы, тривиальный инцидент в Лондоне. Но мало кто знал о том, что было время, когда она хотела выйти замуж за моего брата Георга.

Одни из самых забавных развлечений в довоенном Лондоне устраивала миссис Хвафа Уильямс, чей муж[146] учредил скачки в Сэндауне, ввел в моду катание на роликах и всегда был пионером любых новых развлечений.

Миссис Хвафа Уильямс владела секретом гармоничного сочетания гостей любого типа. Она была единственной хозяйкой в Лондоне, которая могла посадить танцовщицу рядом с герцогиней и епископа рядом с популярным жокеем на своих приемах, и ей все сходило с рук. Вечеринки по выходным в ее загородном доме в Кумб-Спрингс были восхитительны. На них можно было встретить таких разных людей, как князь Юсупов, Фео[147], леди Элингтон, Эрнест Тесиджер[148], лорд Лонсдейл, Клод Грэм-Уайт[149] и его супруга, и, возможно, Павлова[150] и прочие артисты. Очень часто приезжали один или два ученых, которые привносили интеллектуальную нотку.

Грэм-Уайт и его жена, очаровательная американка, впоследствии вышедшая замуж за графа Фрассо и переехавшая в Рим, имели дом на Строуберри-Хилл и развлекались там неформально и восхитительно. Они жили в артистическом доме, и на их воскресных вечеринках я познакомился со многими известными актерами. Одним из них был Джордж Гроссмит[151], который в то время собирал толпы в Театре «Гейети» и который так же неотразимо забавлял вне сцены, как и на ней. После обеда его всегда можно было уговорить подражать знаменитостям. Помнится, однажды он так правдиво изобразил одну из гостей, известную актрису, что она горько обиделась и в ярости выбежала из дома.

Лили Элси[152], находившаяся тогда на пике своей славы, иногда бывала на этих вечеринках и однажды привела с собой застенчивую и красивую девушку, впоследствии прославившуюся как Глэдис Купер[153]. Там часто бывала Этель Леви[154], одна из первых американских художниц, которая штурмом завоевала Лондон и вышла замуж за Грэм-Уайта после его развода.

Из музыкантов, которых я там встречал, мне больше всего запомнился Макс Даревски[155], блестящий пианист с озорной улыбкой и грустными глазами, характерными для еврейской расы. Он играл божественно и мог бы стать одним из выдающихся пианистов своего времени, если бы не предпочитал получать огромные деньги в мюзик-холлах.

С Грэм-Уайтом я совершил свой первый полет на самолете. Моя мать, будучи в России и прочитав об этом в газетах, устроила мне взбучку. Конечно, ее опасениям было какое-то оправдание, ведь полеты в те дни были занятием авантюрным. Биплан, на котором мы летали, был примитивным одноместным самолетом. Грэм-Уайт, как пилот, сидел в нем, а я неудобно и крайне неуверенно взгромоздился на бак сзади. Ремней безопасности не было, через каждые несколько минут Грэм-Уайт оборачивался и с опаской кричал: «Ты еще в порядке?» — как будто был готов к тому, что сбросит меня в чей-то сад. После того как мы несколько раз обогнули Бруклендс на высоте около ста футов, он крикнул: «Сейчас я приземлюсь, держись крепче!» Предупреждение было кстати, потому что мы мчались вниз, словно быстрый лифт, вышедший из-под контроля, и ударились о землю так внезапно, что я схватил Грэма за волосы, чтобы меня не выбросило с бака, и наконец после трех или четырех прыжков остановились.

Через несколько дней я снова полетел с ним на его шестиместной машине, которая в те довоенные времена считалась чудом света. Она называлась «автобус». На этот раз его жена настояла на том, чтобы взяли и ее, но она была так напугана, что постоянно кричала с того момента, как мы взлетели, и до тех пор, пока мы не приземлились. Интересно, что с тех пор она стала фанаткой полетов и никогда никуда не едет на поезде, если есть возможность сесть на самолет.

Еще одним домом, который я любил посещать из-за дружеской атмосферы свободы, был Саннинг-Хилл неподалеку от Эскота, который принадлежал славному старому спортсмену Томасу Бэрингу[156]. Его жена была известной красавицей ирландского происхождения. Сестра ее была замужем за бароном де Стеклем[157] и служила фрейлиной у моей сестры Марии[158]. Приехать к ним означало испытать традиционное гостеприимство Англии в лучшем виде. В отличие от некоторых домов, в которые меня приглашали, в их развлечениях была приятная неформальность. Это была встреча старых друзей, и мы все до сих пор вспоминаем об этом именно так.

Балы, устраиваемые Уайтлоу Ридсом[159], американским послом и его женой, были одними из самых пышных в Лондоне. В посольстве, находившемся в то время на Парк-лейн, имелся прекрасный бальный зал, который был идеален для сложных котильонов, модных в те времена.

Лорд и леди Мишельхэм[160] также великолепно развлекались в своем доме на Денмарк-Хилл. Атмосфера там всегда была полуполитической, ибо лорд Мишельхэм не только был финансовой опорой своей партии, но и обладал чутьем на выявление подающих надежды молодых политиков. Диалоги за столом были блестящи.

Леди Мишельхэм отличалась необыкновенной внешностью. Она была довольно полной и буквально унизанной драгоценностями. Я помню, как обедал с ней однажды вечером, когда она появилась в великолепном колье из бриллиантов и рубинов, переплетенном вокруг ее волос.

Я полюбовался им, после чего она прохрипела своим гортанным голосом:

— Вы не поверите, но когда-то оно обвивалось вокруг моей талии.

Это казалось почти невероятным, и я честно признался в этом — к ужасу моего соседа!

Леди Пэджет[161], которую друзья называли Минни, часто приглашала меня на выходные в свой красивый дом в Кумб. Урожденная мисс Стивенс из Нью-Йорка, она была одной из популярных американок, вышедших замуж за английских аристократов, и, несмотря на то, что она хромала, никто не появлялся на балах так часто, как она. В своей повседневной жизни она подавала один из лучших примеров мужества, который я когда-либо встречал. За несколько лет до нашего знакомства она попала в ужасную аварию, упав с третьего этажа своего лондонского дома на дно шахты лифта. Обе ее ноги были буквально раздроблены, но, к счастью, дворецкий, подоспевший к ней первым, имел присутствие духа вправить кости на место, так что, когда ее доставили в больницу, хирургам удалось избежать ампутации. Но нервы были так сильно задеты, что за всю оставшуюся жизнь она не знала ни часа без боли. Несмотря на это, она всегда была веселой и очень милой собеседницей.

Она дружила с миссис Лидс, на которой я впоследствии женился, и жила у нее в парижском отеле «Ритц», где и умерла. Жена рассказывала мне, что она до последнего проявляла свою обычную веселую храбрость, отказывалась признать, что больна; умерла она, сидя в постели, пока ей делали маникюр.

Леди де Траффорд, леди Кадоган и герцогиня Рэтленд были другими известными хозяйками тех дней. Миссис Гарри Гревилл устраивала замечательные вечеринки по выходным в Полсден-Лейси, а леди Кунард[162] приглашала половину Лондона к себе домой, чтобы встретиться со звездами Русского балета, который она и мистер Томас Бишем[163] привозили в Англию.

На одной из вечеринок миссис Хвафа Уильямс я встретил Мелбу[164], которая тогда была в зените своей карьеры. Впоследствии я узнал ее лучше. Было бы трудно представить кого-то другого в роли темпераментной, экзотической примадонны художественного мира. Она была добросердечной, проницательной, веселой и очень остроумной. У нее было очень много поклонников, одним из избранных был герцог Орлеанский[165]. В течение многих лет он был ее преданным рабом и подарил ей некоторые из ее самых красивых драгоценностей. Она наивно гордилась своим завоеванием, и годы спустя, когда мы обедали с ней в Париже, и она встретила мою вторую жену — племянницу герцога Орлеанского[166], — в первый раз я сказал:

— Здравствуйте, тетя Нелли.

На что она ответила:

— Разве не приятно собраться всей семьей?..

А потом залилась хохотом над собственной шуткой.

Помню, когда мне было четыре года, меня повели вниз в доме моей бабушки, очень опрятного, в белом пикейном платье с голубыми бантами, послушать, как играет Антон Рубинштейн[167]. Я стоял позади и подражал ему, пока бабушка не отправила меня наверх. С тех пор, хотя я и учился игре на фортепиано, я смирился с осознанием того, что никогда не стану ничем иным, как горячим любителем музыки и неплохим концертмейстером, но очень посредственным пианистом.

Первый раз я играл для Мелбы, когда она пела в частном доме, где я был одним из гостей, а ее аккомпаниатор не приехал. Она очень сомневалась, когда я предложил попробовать, на самом деле ее явное недоверие к моим способностям не было комплиментом, но она выбрала простую балладу, сказав: «Возможно, у вас получится». После этого мы перешли к Брамсу и Шуберту, и, когда наконец появился ее аккомпаниатор, она решила продолжить со мной. После этого я часто играл для нее.

В том же году в Лондоне я аккомпанировал еще одной певице. С тех пор она добилась известности, но в то время она только недавно приехала в Англию и попросила меня поехать с ней, чтобы придать ей мужества. Когда мы прибыли в назначенное место, то обнаружили, что там собрались различные звезды концертного мира, но не было аккомпаниатора. Позвонив ему, она выяснила, что он только что вывихнул лодыжку. Так что я должен был снова стать заменой.

Она прошла прослушивание с честью, а потом, когда все столпились вокруг нее с поздравлениями, от группы отделился человечек и подошел ко мне:

— Как это я раньше не слышал вашего аккомпанемента? — спросил он.

Я сказал ему, что я любитель.

— Ну, так вам следует быть профессионалом. Это все, что я могу сказать. Любой, у кого есть талант аккомпанировать, теряется на другой работе. Приходите ко мне, и я могу устроить вам множество встреч.

Он дал мне свою карточку. Это был Лайонел Пауэлл[168], известный импресарио. Он так и не узнал, кто я такой, потому что певица меня не выдала.

В доме миссис Ван Раалте на Гросвенор-сквер я встретил Карузо[169]. Знаменитый тенор только что пережил ужасные времена. В течение нескольких недель он полностью потерял голос от перенапряжения и усталости. Естественно, публике об этом ничего не было известно, но он приехал в Лондон, чтобы проконсультироваться с Бартелми, греческим профессором музыки, которому приписывают чудеса, связанные с голосовыми связками. Через несколько занятий он полностью восстановил голос Карузо.

Миссис Ван Раалте настаивала на том, чтобы я брал уроки пения, и убедила меня позволить профессору Бартелми поставить мне голос. Напрасно я возражал, что, хотя он и может восстанавливать поврежденные голоса, вряд ли можно ожидать, что он создаст их из ничего. Итак, у меня было это голосовое испытание, когда я услышал, что дверь тихо открылась. Подумав, что это миссис Ван Раальте, я не обернулся, а продолжил напевать, пока не закончил песню. Затем сзади меня раздался густой южный голос: «Бене, бене», и там, к моему сильному смущению, стоял Карузо с широкой улыбкой на круглом веселом лице. «Бене», — повторил он снова, с терпимой благожелательностью, которую повсеместно проявляют великие художники, поощряя слабые усилия дилетантов. Насколько я понимаю, это было совершенно не «бене»!

После этого он пел для нас песню за песней и, прежде чем уйти, подарил мне одну из своих молниеносных карикатур. У него был большой талант к карикатуре, и он мог бы стать таким же знаменитым карикатуристом, как и певцом, если бы решил уделить этому время.

Его личность была одновременно и сильной, и обаятельной. Я думаю, было немного певцов, которые так влюбляли в себя всех, с кем общались. Его почти боготворили в Неаполе, его родном городе, и там память о нем все еще жива, как и в день его смерти. Каждый год месса, которая служится в годовщину его смерти, собирает множество людей, многие из них являются скромными друзьями его детства, которых он никогда не забывал. Один его поклонник приобрел свечу в три фута в окружности и доходящую почти до потолка церкви, которая зажигается в этот единственный день в году.

Летом 1912 года, когда я гостил у короля Георга и королевы Марии в Балморале, я познакомился с двумя мужчинами, которым несколько лет спустя суждено было сыграть роль в событиях, приведших к отречению короля Константина. Одним из них был Ллойд Джордж[170], другим — лорд Китченер[171], и оба они обедали в Балморале в один и тот же вечер.

Это была первая встреча с каждым из них, и я помню, как меня поразил контраст между ними. Вспыльчивый маленький валлиец с львиной головой, яркими жестами и непрекращающимся потоком разговоров был идеальным фоном для высокого, молчаливого солдата. Четыре года спустя, когда судьба Греции висела на волоске, они оба характерно отреагировали на это. Ллойд Джордж, как и большинство союзных министров, был ярым сторонником Венизелоса, в то время как Китченер симпатизировал королю Константину, солдату и идеалисту, как и он сам. Когда он посетил Афины в 1915 году, двое мужчин прониклись симпатией и доверием друг к другу.

— Я разговаривал с ним, как солдат с солдатом. Он прав. Когда греки нам понадобятся, они будут на нашей стороне, — сказал фельдмаршал после беседы.

Если бы не трагическая смерть Китченера[172], история короля Константина могла бы завершиться совсем иначе.