Мемуары

Глава XI Смерть короля Александра. — Первое возвращение в Грецию. — Вторая революция. — Новое изгнание. — Странное предчувствие

После смерти короля Александра[226] греческий трон снова оказался свободным. Правительство опять предприняло неконституционный шаг, отказавшись от законного наследника и предложив корону принцу Павлу, третьему сыну короля Константина[227]. Он отверг это предложение, сказав, что его отец и старший брат еще не отказались от своих прав.

Тем временем моя мать, приехавшая в Грецию сразу после смерти короля Александра, все еще находилась в Афинах и, несмотря на траур, восторженно принималась народом.

Венизелосу на этот раз не хватило его обычной проницательности. Просьбу убитой горем несчастной королевы Софии приехать к смертному одру ее сына безапелляционно отклонили, но на пути королевы Ольги не возникло никаких препятствий. Вероятно, Венизелос думал, что вдовствующая королева, не движимая никакими личными амбициями, едва ли может рассматриваться как источник опасности. Он не рассчитывал на ее огромную популярность. Греция на протяжении пятидесяти лет была ее страной. Она не вмешивалась в политические дела, но сотнями тихих способов демонстрировала свою любовь к народу, понимание простых людей и в ответ получала их любовь. Давным-давно они полюбили ее, застенчивую маленькую королеву, приехавшую к ним со своими куклами, и на протяжении многих лет она никогда не теряла их любви. Теперь, когда она снова приехала к ним, они стремились выразить ей свою привязанность. Ветер незаметно переменился.

Венизелос с уверенностью ждал дня всеобщих выборов 14 ноября 1920 года. К его изумлению, люди отвергли его и выбрали премьер-министром г-на Раллиса[228].

Первым актом нового премьер-министра, поддержанного всем кабинетом, было предложение моей матери стать регентом Греции. Галантный пожилой джентльмен явился в Татой, чтобы сделать это предложение. Слезы радости заглушали его голос, так что он едва мог говорить, когда сгибал свои затекшие старые колени, чтобы встать перед королевой.

— Конечно, я принимаю это предложение, но встаньте, мой друг, — сказала она, взяв его за руку и пытаясь поднять его, но он не хотел вставать, поэтому она тоже опустилась на колени рядом с ним. Вошедший камердинер застал их обоих в слезах, пытающихся помочь друг другу подняться с пола.

К этому времени вся страна требовала возвращения на трон короля Константина, но он чувствовал, что ради уверенности в будущем ему нужна достоверность статистики. Он попросил провести плебисцит за или против его повторного воцарения. Тем временем мать телеграфировала остальным членам семьи, чтобы они немедленно возвращались в Афины.

Брат Андрей, сестра Мария и я прибыли первыми. Мы сели на итальянскую яхту из Бриндизи и на рассвете прибыли в Коринфский канал.

Нас разбудил залп орудий, мы поспешили на палубу и обнаружили, что «Ястреб», эскадренный миноносец под командованием адмирала Иоаннидиса[229], вышел нам навстречу. Мы поднялись на борт под аплодисменты матросов, которые, не стесняясь, лили слезы радости, да и мы тоже.

Я никогда не забуду теплоту этого приема. Весь Коринф был увешан флагами, цветами и портретами короля. Люди бежали вдоль канала и вдоль моста, приветствовали нас и забрасывали цветами. Когда мы добрались до Пирея, то обнаружили, что гавань заполнена пароходами, переполненными ликующими людьми, и настолько забита судами всех видов, что мы могли бы пройти по ним. Звонили церковные колокола, гудели фабричные гудки, все кричали до хрипоты.

Наконец мы увидели приближающийся к нам катер с королевским штандартом. Это мать прибыла поприветствовать нас в качестве регента. Мы сели в него и подъехали к пристани.

Мотор ждал нас всего в сорока ярдах, но прошло три четверти часа, прежде чем мы смогли добраться до него. Сотни людей хотели пожать нам руки и расцеловать нас. Они окружили нас, смеясь, плача и разговаривая одновременно. Нам пришлось сформировать охрану вокруг матери, чтобы ее не раздавили насмерть в порыве любви. Когда мы наконец добрались до машины, ехать все равно было нельзя.

В конце концов нам на помощь пришла армейская машина, и на ней мы дюйм за дюймом ползли по переулку. Оглянувшись, мы увидели широкий проспект, почерневший от машин, выстроившихся по четыре в ряд. Когда мы въехали в Афины, волнение достигло безумия. Мужчины и женщины бросались плашмя на дорогу, так что наша машина была вынуждена все время останавливаться…

— Выходите, — кричала толпа. — Выходите, мы хотим нести вас!

Мать протестовала, но торопливые руки уже отрывали дверцы машины.

— Это бесполезно. Нам придется пойти на жертву, — сказал я брату. — Иначе неизвестно, что произойдет.

Мы вышли из машины, но так и не ступили на землю. Четыре мили до дворца были покрыты плечами разных людей, которые в своем волнении, очевидно, забыли, что несут не мирян. Каждый хотел прикоснуться рукой или плечом к нашему транспорту, и нас толкали и бросали от одной смены носильщиков к другой, пока мы не стали черными и не покрылись синяками. Неделю после этого я едва мог ходить.

Симпатичная женщина в сиреневом костюме схватила меня за одну ногу и двинулась вперед независимо от дюжих механиков в рабочих комбинезонах, которые в этот момент держали все остальное тело. «Ради бога, отпустите», — закричал я, перекрикивая общий шум, и она неохотно уступила меня юноше с непокорной копной волос. Я бросил тоскливый взгляд на брата Андрея, но он не заметил, он был слишком занят защитой своих подвязок от поклонников, которые хотели получить их в качестве сувениров.

По прошествии полутора часов, как раз тогда, когда я уже начинал чувствовать, что вот-вот оживлю морское путешествие морской болезнью (когда вас несут на шести или семи плечах разного роста, это чем-то похоже на езду на верблюде), мы прибыли во дворец. Здесь мои носильщики оставили меня, за исключением фанатичного юноши, который, казалось, обладал силой Геракла, ибо, не обращая внимания на мои протесты, он, пошатываясь, вошел со мной на спине. В холле был премьер-министр, г-н Раллис, который, увидев мою яростную борьбу и возмущенный таким недостойным поведением, бросился ко мне на помощь.

— Пусть Его Королевское Высочество немедленно спустится! — приказал он, но мой носильщик не обратил на это внимания и направился к лестнице, когда премьер-министр схватил свою трость и бросился в бой. Фанатик отпустил меня, чтобы защититься, и бросил бедного старого господина Раллиса в угол. К тому времени на помощь подоспели два солдата, а я убежал наверх.

Первой нашей мыслью было поехать в Татой, где жила мать. Но нам пришлось ждать до ночи, так как толпы вокруг дворца были такими плотными, что мы не могли пройти сквозь них.

Когда стемнело, мы, словно заговорщики, прокрались и поехали по знакомой дороге. Каждая маленькая деревня, через которую мы проезжали, была освещена, нас узнавали и встречали, эта теплота снова вызывала слезы на наших глазах. Повсюду были проявления радости. Мы проехали под триумфальными арками из цветов, флаги развевались на ветру, а фотографии короля Константина, вытащенные из ящиков, где они лежали спрятанными во время режима венизелистов, гордо выставлялись в окнах сельских домов. Через каждые несколько ярдов люди прыгали на подножки, чтобы пожать нам руки и преподнести свои простые дары — цветы, фрукты, овощи и дичь скапливались у нас под ногами. А колокола все время продолжали свой радостный звон и возглас: «Erchetai… Erchetai» (Он идет) подхватывали сотни голосов.

Я взглянул на бархатное небо, усыпанное звездами, на великолепно очерченные горы, на темный сосновый лес впереди. Это была Греция! Мы снова едем домой. Долгие годы изгнания были далеко позади, рассеялись, словно сон поутру.

Плебисцит, которого требовал король Константин, завершился тем, что он получил подавляющее большинство голосов. Из миллиона проголосовавших только десять тысяч были против его возвращения.

Венизелос увидел крах своих планов. Результаты опроса оказались противоположны результатам его тщательно продуманной пропагандистской службы, пытавшейся доказать, что король Константин был тираном, ненавидимым подданными, которые, к счастью, сбросили это иго.

Венизелос не остался, чтобы увидеть возвращение короля, которого он так обидел, он уехал из страны, даже не дождавшись завершения формальностей, обычных для смены власти.

Сцены прибытия короля Константина были еще более восторженными, чем те, когда встречали нас. Броненосный крейсер «Георгиос Авероф» отправился в Венецию, чтобы доставить его и его семью обратно в Коринф, откуда они сели на поезд в Афины. Тысячи людей собрались на вокзале, они бешено зааплодировали, когда поезд медленно въехал в украшенные цветами павильоны.

Короля отвезли сначала в собор, где архиепископ служил Те Deum и возносил благодарственные молитвы, а затем через город во дворец, где его ждала моя мать.

Единственным, что омрачало наше счастье, была память об Александре, который так печально жил и умер, принеся себя в жертву чужим замыслам. Я смотрел на убитое горем лицо его матери, храбро улыбавшейся ликующей толпе, и чувствовал, что сердце ее истекает кровью.

Менее чем через пять лет после радостного приезда короля Константина в Афины в Греции снова разразилась буря.

Король вернулся в страну, охваченную еще одной войной, безумной, ничем не оправдываемой, кроме безумия Венизелоса, который продолжал свою обычную политику азартных игр, делая ставку на греческий народ, и был готов одним неосторожным жестом «рискнуть всем, чтобы получить все». Без каких-либо средств или материальной поддержки и имея лишь смутные предположения о помощи со стороны союзников, на которые можно было бы положиться, он бросил армии на поле боя.

Малоазийская кампания могла иметь только один конец, и король Константин, опытный воин и дальновидный полководец, говорил об этом с самого начала, но он слишком поздно взял на себя бразды правления, чтобы помешать этому. Греческие силы уже шли прямиком в «осиное» гнездо, подготовленное военным гением Мустафой Кемалем. Сокрушительное поражение под Смирной, а затем чудовищный пожар, уничтоживший весь город и убивший тысячи беспомощных людей, вызвал в Греции бурю негодования. Нужно было найти козла отпущения, и самой удобной для этого кандидатурой оказался король. Люди стали вспоминать венизелистскую пропаганду против него. Они напоминали друг другу о том, что королева София была сестрой бывшего кайзера, хотя какое отношение это могло иметь к нынешней ситуации, никто точно не знал. Ветер, заряженный предвестниками революции и кровопролития, пронесся над страной.

Оставалось сделать только одно. Король отрекся от престола в пользу своего старшего сына Георга[230]. Через несколько дней он навсегда покинул страну.

В годы правления короля Константина мы с женой жили в Париже. Она, со свойственной ей проницательностью, предвидела, чем все завершится, и сразу же после отречения уговорила меня вернуться в Афины, собрать там все мои акции и облигации и вывезти их из страны.

— Это только вопрос времени, когда выгонят и Георга, и тогда у вас отнимут всё, — настаивала она.

Итак, я вернулся в Афины, взяв с собой только своего английского слугу. Я знал об изменившихся условиях еще до отъезда из Парижа, потому что, когда я отправил свой паспорт греческому посланнику для оформления визы, мне позволили оставаться в Греции только восемь дней. Сначала я решил поехать на Корфу, чтобы погостить у брата Андрея и его жены, которые жили в Мон-Репо, нашем старом доме. Я был поражен, обнаружив, что дом находится под наблюдением полиции, которой было приказано докладывать о каждом посетителе.

Невестка встретила меня известием о том, что Андрей уехал в Афины, вызванный для дачи показаний на суде над министрами, обвиняемыми в подстрекательстве к походу в Малую Азию. Это звучало вполне нормально, но я видел, что она очень беспокоилась и чувствовала приближение бури так же, как и я. Я уехал от нее, пообещав разузнать все новости, какие смогу, и написать ей сразу же, как только приеду.

В Афинах напряженная атмосфера чувствовалась еще отчетливее. Люди на улицах выглядели измученными и напуганными или угрюмо-равнодушными. Однако, к моему удивлению, меня приняли с королевскими почестями, в Пирее меня встретил катер, а у пристани ожидала машина.

Я отправился прямо к королю в Татой. Там мои худшие опасения оправдались. Король был практически заключенным, как когда-то был его отец, но с той разницей, что в то время как враждебность к королю Константину создавалась за пределами страны и взращивалась союзниками, а греки оставались верны ему, королю Георгу грозило восстание его подданных. Он выглядел измученным и сказал мне, что не спал много ночей.

Новость, которую он должен был сообщить мне об Андрее, была поистине ужасной. Его привезли в Афины под ложным предлогом и тут же арестовали. Теперь он находился под арестом в доме друга, бывшего адъютанта моего брата Николая, и ожидал суда.

Следующая неделя была сущим кошмаром. Афины бурлили волнениями. Министры короля Константина были схвачены и брошены в тюрьму по приказу Венизелоса, контролировавшего страну извне, каждый день были новые аресты.

Никому не разрешалось приближаться к Андрею, кроме его камердинера. Даже дантисту не позволили посетить его, когда он сломал зуб и страдал от боли. Общаться с ним было невозможно, так как его охрана несла строжайшее наблюдение и изымала все адресованные ему письма и посылки. Даже пища, присланная сочувствующими, тщательно исследовалась, а фуа-гра в заливном, которым одна добрая старушка намеревалась его угостить, изрезали на кусочки, прежде чем разрешили съесть.

В конце концов я придумал удачный способ написать письмо на папиросной бумаге, туго свернуть ее и положить вместе с другими сигаретами в портфель его лакея. Он ответил на это короткой запиской, полной мужества, но, читая между строк, я понял, что у него уже нет надежды вернуть себе свободу. У него только что была беседа с бывшим школьным другом г-ном Пангалосом, ныне военным министром и инициатором суда над ним, которая не оставляла ему оснований для оптимизма.

— Сколько у тебя детей? — внезапно спросил Пангалос, и, когда брат, удивленный неуместностью вопроса, ответил ему, он покачал головой: — Бедняжки, как жаль, что они скоро останутся сиротами!

Дни тянулись в агонии неизвестности. Король был бессилен вмешаться, его собственная судьба висела на волоске, у него было меньше свободы, чем у самого бедного из его подданных, шпионы окружали его день и ночь, доносили обо всех его перемещениях. Каждый, кто посещал его, попадал под подозрение, он боялся, что его увидят в компании кого-либо из членов его собственной семьи. Он не мог даже поехать со мной из Татоя в Афины, а ехал один в неприметной машине, с которой был снят королевский вымпел и которую вели шоферы без униформы.

Тем временем остальная часть нашей семьи, за пределами Греции, переворачивали небеса и землю, чтобы спасти Андрея. Моя мать обратилась к королю Англии Георгу V, королю Испании и г-ну Пуанкаре[231], которые пообещали сделать все, что в их силах. Моей жене удалось заинтересовать этим вопросом папу[232]. Результатом стал согласованный протест от всех этих сторон, который не мог игнорировать даже Венизелос. Предвидя, что произойдет, он ускорил фарс суда над министрами до неприличной быстроты.

— Что бы вы ни делали, делайте это быстро, — телеграфировал он своим подчиненным. — Завтра может быть слишком поздно.

После этого семерых несчастных выволокли на задний двор, не дав и получаса на подготовку, выстроили у стены и расстреляли[233]. Через несколько часов в Афины прибыли г-н Талбот, эмиссар короля Англии, адъютант короля Испании и папский легат.

Я ожидал, что меня арестуют в любой день во время той недели в Афинах, и своим побегом я был обязан исключительно тому факту, что жена дала мне очень солидный чек, который я должен был предъявить Красному Кресту. Он возымел магический эффект, когда я показал его некоторым чиновникам. У меня было также два хороших друга, на верность которых я мог рассчитывать: мой бывший наставник мистер Штукер и мой адвокат мистер Каролу, чья жена была моей первой гувернанткой, а затем стала секретарем и фрейлиной моей матери. С их помощью мне удалось собрать все свои ценные бумаги и даже все драгоценности, принадлежащие жене брата Николая, которые я обещал вывезти из Греции.

За несколько дней до отъезда один знакомый пришел предупредить меня, что, как он слышал, меня собираются арестовать.

— Ради бога, садись на ближайший поезд и уезжай, пока не поздно, — посоветовал он мне. — Если ты этого не сделаешь, окажешься в тюрьме.

Но я ответил ему, что намереваюсь уплыть на корабле, так как собираюсь присоединиться к королю Константину в Палермо и должен буду ждать следующего итальянского парохода. Он пожал плечами:

— Если будешь ждать, тебя остановят, как только взойдешь на борт.

Однако у меня была виза на неделю, и я не видел причин, по которым меня должны терроризировать, заставляя ехать до истечения срока ее действия. Мой отъезд резко контрастировал с приездом. На этот раз не было никаких игрушечных почестей, внимательных чиновников и ожидания. Отъезд был скорее поспешным, чем достойным.

В день отплытия я на простой машине поехал в гавань с мистером Штукером и моим адвокатом. Там мы как можно быстрее и незаметнее пересели в маленькую весельную лодку. Этой операции мешало количество нашего багажа, в который входили два больших чемодана, набитых всеми моими деньгами, а также деньгами и ценными бумагами брата Николая, деревянная шкатулка, наполненная драгоценностями моей невестки, которая вызывала у меня большие опасения, так как ее дно вываливалось, и я так и представлял, как диадемы и нити жемчуга выпадают и катятся вдоль набережной; кроме того, была корзина с ее любимым белым персидским котом.

Это был нервный момент, потому что, пока мы не покинули пристань, я боялся, что некоторые из портовых служащих узнают нас и задержат, но, к счастью, их внимание было сосредоточено на большом пассажирском катере, который как раз в это время высаживал пассажиров, и наше маленькое судно прошло незамеченным, хотя кот чуть не погубил нас. Напуганный, не чувствуя под ногами твердой почвы, он начал истошно мяукать как раз в тот момент, когда мы готовились сесть в лодку. Я поспешно огляделся и, к своему ужасу, увидел заинтересованные взгляды, обращенные в нашу сторону. Я испугался, что через мгновение игра будет проиграна, и злобно ударил по корзине, но от этого стало только хуже, потому что пронзительные вопли стали еще громче.

— Ради бога, возьмите его, — прошипел я мистеру Штукеру, но он отчаянно боролся с одним из чемоданов, который выбрал неподходящий момент, чтобы лопнуть и рассыпать содержимое по набережной. Я краем глаза увидел, как он торопливо засовывал пакеты с деньгами и акциями, пока я пытался успокоить кота.

Но в конце концов мы уселись и поплыли к итальянскому пароходу. Там мы обнаружили, что наши приключения еще не закончились, а самое худшее только впереди. Наверху трапа стоял часовой-грек с приказом проверять все паспорта. Сердце оборвалось, когда я увидел его, потому что я вспомнил слова моего знакомого. Значит, они собирались задержать меня в последний момент! В любом случае я решил рискнуть. Так что побежал по ступеням и, вместо того чтобы остановиться, когда часовой преградил мне путь, нанес ему сильный удар в живот, который согнул его пополам. Затем, прежде чем он успел прийти в себя, я проскочил мимо него и бросился в свою каюту. Оказавшись там, я был в безопасности, потому что формально находился на итальянской территории и у него больше не было полномочий арестовать меня. Он был настолько потрясен этим поворотом событий, что позволил мистеру Штукеру взять весь багаж на борт, даже не заглянув в его паспорт!

Корабль заходил на Корфу, но мне не разрешили сойти на берег, поэтому бедная принцесса Алиса, которая к этому времени совсем обезумела от беспокойства, поднялась на борт, чтобы узнать о своем супруге. Она прочитала правду на моем лице, но она была храброй женщиной и не теряла надежды. Не обращая внимания на опасность, она отправилась прямо в Афины и оставалась с мужем на протяжении всего его испытания.

Тем временем я высадился в Бриндизи, переночевал там в отеле и на следующий день отправился в Палермо. Если в пути не было волнения, это, конечно, не вина кота, потому что он делал все возможное, чтобы взбодрить меня и моих спутников.

Он начал с того, что за четверть часа до отправления моего поезда вырвался из корзины в отеле и устроил игру в прятки со мной и всем персоналом, бегая вверх и вниз по лестнице и через лабиринт коридоров. В конце концов он нашелся в спальне пожилой английской старой девы, которая нервно боялась кошек и пронзительно кричала, пока официант вытаскивал кота из-под ее кровати. После того как его вернули в корзину и закрыли крышку, я бросился на станцию и сел на поезд за минуту до его отправления.

В экспрессе не было спального вагона, но у нас со Штукером было отдельное купе, и после того, как вокруг нас были расставлены все вещи, мы устроились. Но не спать! Всю дорогу от Бриндизи до Палермо в моей голове были только две мысли — кот и шкатулка с драгоценностями Елены. Кот в своем одиночном заключении так истошно орал, что проходящие по коридору пассажиры бросали в нашу сторону взгляды, полные жалости и негодования. С другой стороны, я не осмелился выпустить его на волю, помня о его прежнем броске на свободу. Каждые несколько часов, повинуясь советам моей невестки, я прогуливал его по перрону на прочном поводке, прикрепленном к его ошейнику, но эти меры предосторожности не имели никакого успеха. Единственным их эффектом было то, что несчастное животное еще больше нервничало, и я был более чем рад вернуться с ним в купе, как и с лопнувшей шкатулкой с драгоценностями принцессы, которую я не осмеливался выпустить из рук.

Наконец кот перехитрил меня и забрался под сиденье, откуда отказывался вылезать, пока не был вытащен задом наперед, весь в копоти от ушей до хвоста. Увидев его, принцесса Елена в негодовании воскликнула:

— Христо, что ты сделал с бедняжкой?

Я горячо возразил:

— Это не обычный кот. Это сущий дьявол!

Он, безусловно, пытался подтвердить мою теорию, поскольку его первым действием по прибытии в отель «Вилла Иджеа», где остановились король Константин и несколько членов его семьи, было нападение на старого беспородного кота королевы Софии. Я принимал ванну, когда услышал на террасе рычание, визг и шипение, и, выглянув в окно, увидел два разъяренных шара — один грязно-белый, другой серый, кружащиеся посреди облака пыли и летающего меха. Брат Николай бегал вокруг них, пытаясь разнять их крохотным кувшинчиком воды, взятым с подноса для завтрака, а монахиня из монастыря Голубых сестер, с развевающейся вуалью и одеяниями, бросалась в драку с двумя зонтиками, которые она схватила со стула. Наконец, брат метким ударом ноги отправил одного кота в розовый куст, а другого — на апельсиновое дерево, где они долго просидели, зализывая свои раны. Видимо, честь была удовлетворена первой кровью, ибо больше они не пытались повторить бой и относились друг к другу с высокомерным равнодушием.

Я провел десять дней в тишине солнечного Палермо. Итальянцы были сама доброта, делали все, чтобы смягчить ощущение, что мы изгнанники. Это очень отличалось от тех несчастных лет в Швейцарии, когда вся Европа ополчилась против нас, но младшие члены семьи были вполне счастливы.

Меня поразила перемена в короле Константине. Казалось, за последние несколько месяцев он постарел на много лет. Он не потерял чувство юмора, смеялся и принимал участие во всем, что происходило вокруг, но был словно привидение среди живых. Его сердце было разбито.

Когда я уезжал, он спустился со мной на пристань. Я оглянулся и увидел высокую фигуру с военной выправкой, одиноко стоящую при свете заходящего солнца и машущую мне рукой, и вдруг перед моими глазами поднялся туман, а у меня было странное предчувствие, что я больше никогда не увижу своего брата.

Я отправился в Париж, где встретил мать и сестру Минни, измученных тревогой за Андрея, так называемый суд над которым как раз подходил к концу. День за днем мы ждали новостей в агонии неизвестности. Журналисты осаждали нас каждый час, требуя интервью. Они даже пытались проникнуть в наш номер в «Ритце», и мне приходилось прятаться каждый раз, когда открывалась дверь. Тогда я изменил свою тактику, сказав им, что они, вероятно, узнают новости раньше, чем я, и попросил их сообщить мне, когда они что-нибудь узнают.

Суд закончился в субботу. Всю ночь мы просидели в ожидании известия о приговоре, но оно так и не пришло. На следующее утро мать, изможденная и осунувшаяся, отправилась в русскую церковь помолиться.

В десять часов зазвонил телефон. У меня так тряслись руки, что я едва мог поднять трубку. Это был репортер из «Нью-Йорк Геральд».

— Ваш брат приговорен к ссылке, а не к расстрелу, — сказал он мне.

Мы с сестрой тотчас же помчались в церковь. Мать как раз выходила. Краска схлынула с ее лица, когда она увидела нас, и ее рука поднеслась к сердцу.

— Он в безопасности, в безопасности. Все в порядке, — крикнули мы. Она повернулась к церкви, перекрестилась и расплакалась…